БРОБ ДУВИОН — УБИЙЦА ВАМПИРОВ

/повесть-мозаика/

*

ОШИБКА  ВАМПИРА

Знакомство наше не было случайным — случайностям нет места на этом свете,

управляемом неведомыми людям законами, незнание которых и заставляет их

делать вывод о том, что нечто происходящее — случайно. А нас, так тем более

тянуло друг к другу — вы же знаете, есть такие моменты, подобно любви с

первого взгляда, когда человека неудержимо тянет к себе подобному

— безразлично, мужчина это или женщина. Просто привлекает, приманивает к себе

весь этот комплекс ощущений — внешний вид, манера держаться, жесты, слова,

запах… Одна, казалось бы, незначительная фраза, брошенная вскользь, в

пустоту, заставляет пристальнее всмотреться в человека и сразу же понять и

принять его. Есть люди, к которым сразу чувствуешь симпатию — особенно, если

они всегда стремятся вызвать ее…

Нечто подобное произошло с нами у книжного развала — коробейники как раз

собирались уходить. Не помню, кто первый сказал эту волшебную, сразу

установившую между нами незримую связь, фразу; не помню саму фразу — все это

сразу же ушло и забылось. Мы шли и разговаривали, как будто были знакомы

много-много лет.

Он купил Кинга — знаете, эти дешевые сборники, я — Азимова.

Мы шли по улице и беседовали, споря — каждый защищал свое: я — фантастику,

он — литературу ужасов, но говорить было необыкновенно интересно, ведь

главное заключалось не в содержании беседы, а в ней самой.

— Фантастика — это тип литературы, вся литература делится на реалистическую

и фантастическую, — рассуждал я.

— И литературу ужасов, — вклинился он.

— Фантастика бывает историческая, современная, сказочная,

научно-техническая… даже документальная…

— То же можно сказать и о литературе ужасов — действие может происходить в

прошлом, настоящем…

— Ты имеешь в виду уголовную хронику? Но это же не литература! И потом — ты

не продолжил: в будущем. У литературы ужасов нет будущего — она его никогда

не описывала. Те ужасы, что построены на фантастическом сюжете

— всего-навсего плохая фантастика. Ужасы — они ведь от неясных страхов

подсознания, оставшихся с тех времен, когда человек был еще не развитым,

пользовался каменным рубилом и всего боялся.

— Не совсем. Чего ему было бояться, если в руке — рубило? Страх возникает,

когда мозг уже развит до определенной степени, когда способен ощущать тот

потусторонний мир, что находится совсем рядом с нашим и иногда с ним

взаимодействует.

— Параллельный мир? Значит, это — фантастика. Что и требовалось доказать,

фантастика настолько широка, что включает в себя и литературу ужасов.

— Многие фантасты писали ужасы, — согласился он. — Если хочешь — зайдем ко

мне, я дам тебе книгу…

…Квартира его была обставлена необычно: сразу же в прихожей, словно

пародируя Ильфа и Петрова, стоял скелет — возможно, купленный в магазине

учебных пособий, хотя скорее всего — в комиссионке: уж очень он был старый

и желтый. Под потолком, расправив крылья, висело чучело летучей мыши. На

шкафу, нахохлившись, сидел филин — наверное, тоже чучело, а с засохшего

ствола дерева, прикрепленного к стене и образующего с ней нечто вроде диорамы

дремучего леса, по которому цепочкой шли с горящими глазами волки — фотообои

были на редкость реалистичны, — свешивалась змея. Угол комнаты был

затянут сеткой паутины, в центре которой сидел огромный черный мохнатый

паук с белым крестом на спине.

Основное место в комнате занимали книжные полки, имитированные под гнилую

древесину, поросшую мхом и лишайниками. Корешки книг пестрели кладбищенскими

атрибутами и словами, взятыми из «Антологии нечистой силы» — с

незначительными добавлениями общеупотребительных слов.

— Тебе нравится бояться? — спросил я.

— Меня больше интересует теория страха, — ответил он. — Чего люди боятся.

— Мне казалось, что страшное интересует лишь в определенном возрасте,

— попытался уколоть я его.

— Я раньше тоже только фантастику читал, — парировал он.

Вдруг погас свет.

— Авария, — пробормотал он. — Подожди, я зажгу свечу, — и удалился на

кухню. В темноте комнаты светились парные точки: глаза филина на шкафу,

глаза змеи на дереве и глаза волков на картине.

— Мне нравится сидеть вот так, — в трепещущем пламени свечи он выглядел

как-то мрачно, — в полумраке, когда углы полны неясными тенями и

неизвестно, что может выползти оттуда…

Я пожал плечами: — Ты боишься темноты?

Он чуть помедлил с ответом. — Нет, не боюсь… Но мне становится так

странно, будто я — уже не я, а какое-то иное существо. Не человек… — он

замолчал.

— Знаешь, мне тоже иногда так кажется. По-моему, это от неудовлетворенности

реальностью — хочется уйти в какой-то иной мир, пусть даже выдуманный. Мне

— в мир фантастики, тебе — в мир вампиров…

— Зачем мне уходить в мир вампиров, когда я пришел оттуда? — глухим голосом

произнес он и встал, нависая надо мной и меняясь самым устрашающим образом:

зловещая ухмылка исказила его губы, в глазах появился красноватый блеск

— или то было пламя свечи?

— Ты думаешь, я позвал тебя, чтобы поспорить о литературе? — он монотонно

засмеялся. — Я хочу выпить тебя! — И он протянул ко мне левую руку, на

которой уже образовались когти, острые и кривые.

— Бытие определяет сознание, — пробормотал я, откидываясь на спинку кресла.

Или наоборот? Был ли он вампиром на самом деле, или превратился в него,

начитавшись всего этого?

— Мы живем уже тысячи лет и всегда одерживаем над вами победу, — дикция его

немного ухудшилась из-за выраставших во рту острых клыков, — жалкие людишки!

— Выбирай выражения, — поостерег его я, — шепелявишь. Поменьше шипящих!

Но я не успел вскочить с кресла — если бы не захотел, конечно. Испускал ли

он какие-либо парализующие волны, или же надеялся только на свою быструю — не

скрою, очень быструю — реакцию, — но я ничего не чувствовал. Просто остался

сидеть, пытаясь сосредоточиться на своих ощущениях. Нет ли во мне какой-то

жертвенности? Или же правы те, кто утверждает, что в человеке изначально

заложена тяга к смерти? Почему безропотно стоят у стенки расстреливаемые?

Неужели парализует страх? Или тут что-то иное?..

Одним прыжком он перемахнул разделявший нас журнальный столик, повалив при

этом свечу. Она погасла. Но в ней уже не было необходимости — я услышал его

тяжелое дыхание у самого левого уха (Тысяча лет! В его-то возрасте — такие

прыжки!), почувствовал, как его когти впиваются мне в плечи, прижимая к

креслу и отвернул голову, чтобы он не дышал мне в лицо. «Пользуется ли он

зубной пастой?» — промелькнуло у меня в голове. Было противно, но я знал,

что все это скоро кончится.

Он довольно заурчал и наклонился еще ниже. Его острые челюсти сомкнулись на

моей ничем не защищенной шее, пронзили ее…

И в его, алчущую теплой человеческой крови, глотку из моего прокушенного

горла хлынула теплая струя машинного масла…

*

ОШИБКА  ВАМПИРА — 2

Вспыхнул свет — очевидно, повреждение на линии уже устранили.

— Какая гадость! — он отвалился от моей шеи и посмотрел на меня, в мои

ничего не выражающие холодные глаза.

Литра полтора — по моим подсчетам — он все же успел высосать — очень уж был

голодный, да и давление в резервуаре способствовало. Чтобы не вылился

остаток, я прижал сонную артерию в известном месте, склеив стенки.

— Напился? — холодно спросил я, поднимаясь с кресла.

— Кто ты? — он с изумлением смотрел на меня, но не двигался. Вот и хорошо

— чем позже он шевельнется, тем лучше. Там ведь было не только масло, и пока

присадка из азотнокислого серебра подействует, обездвиживая его… надо

потянуть время. Я опасался, что мне с ним будет тяжело справиться — вон он

какой крупный, а вампиры обычно еще и очень сильны.

— Кто я? Боевой робот для уничтожения вампиров и остальной нечисти,

— отчеканил я. — Сокращенно — Броб Дувион. Так меня зовут. Пришел твой

конец, кровопийца. Довольно ты попил человеческой крови — тысячу лет,

говоришь? Хватит!

Он попытался засмеяться, но как-то неуверенно. Его скрюченные лапы с

кривыми когтями судорожно задвигались.

— Нет, я так просто не сдамся! — прошипел он. — Ты еще не знаешь, на что я

способен!

— Мой создатель вложил в меня массу всяких сведений о вампирах, упырях,

вурдалаках, вервольфах, призраках… и о прочей нечисти. Не знаю,

— покачал я головой, — можешь ли ты сообщить мне что-либо новое. — И,

чтобы у меня не осталось ни малейшего сомнения в предопределенности того, что

сейчас должно произойти, я, скрестив перед собой кисти рук — и расстегнув

застежки — снял их.

Блеснула сталь. О, как они мне нравятся, эти сверкающие стилеты, которые

появляются в этот момент вместо моих пальцев! Острые тонкие лезвия,

блестящие полированным металлом — я буквально влюблен в них. В такие

моменты меня охватывает особенное чувство — я не просто машина, не просто

орудие мщения, инструмент, подобный ножу хирурга, но сам хирург — причем

высшей квалификации — Творец, Мыслитель, Боец! С этого момента для

обнаруженной мной нечисти начинается обратный отсчет времени, и ее паскудное

существование неизбежно пересечется в точке «ноль».

Он с ужасом уставился на мои руки — его взгляд бросал красноватый отсвет на

лезвия. Конечно, зрелище было не для слабонервных, да тут таких и не было.

Я пошевелил пальцами. Алые блики заплясали на их полированной поверхности,

бросая острые лучики света на окружающие стены и потолок.

Он взвыл и бросился на меня. Поздно! — это было начало агонии. Острые

стилеты моих пальцев встретили его вовремя и без сопротивления грубо вошли

в его грудь — я лишь чуть качнулся назад. Он недоуменно посмотрел на мои

кисти, потом перевел взгляд на мое лицо, и кривая усмешка, которая все же

была искажена болью, изуродовала его и без того кривые черты лица.

— Я… еще… жив… — прошипел он.

— Вижу, — кивнул я, — но это ненадолго.

Все было предусмотрено — каждое последующее мое движение было нелишним.

Оставив левую руку в его груди, только сжав ее, чтобы он не вырвался, я

опустил правую вниз, подивившись попутно на неестественно яркий зеленый

цвет его «крови» — и вынул из-за пристегнутого к правой лодыжке ремешка

остро отточенный осиновый кол. Перехватив его поудобнее, я всадил с

полного размаха ему в сердце. Он вскрикнул, захрипел и замолк, сунувшись

лицом на журнальный столик, попал носом в свечу.

Я вошел в ванную, вымыл руки, собрался, внимательно осмотрел комнату и

вышел на такую ночную и весеннюю, пахнущую ароматами юной зелени, улицу,

оставив на столе свою визитную карточку: «БРОБ ДУВИОН — борец с вампирами».

Меня ждали новые дела.

*

ВАМПИРЫ  В  ПАРКЕ

Теплым летним вечером я шагал по слабо освещенной парковой аллейке, и мелкие

привидения, стайками порхающие в воздухе, стремительно втягивались под мое

левое колено, едва я проходил мимо них. «На всякий случай, — думал я,

— пока их никто не увидел. А заодно и проверю, как работает ловушка. Хорошо

еще, если их примут за ночных мотыльков, а если кто внимательно

присмотрится?..»

Впрочем, смотреть — а тем более присматриваться — было некому. В такое

время, при такой погоде даже энтомолог — если он не совсем засушенный

сухарь — забудет о своих мотыльках и будет просто ходить по аллеям,

наслаждаясь тишиной и теплотой ночи, помахивая сачком и улыбаясь.

Ночь была теплая, как котята — как много-много котят, в них можно было

зарыться, и они так приятно ласкали лицо и руки, и шею. Да — как котята:

впечатление мое от ночи было именно такое.

Немногие приходили в парк работать — милиционеры, продавцы пирожков и

напитков, — да и те отдыхали, радуясь, что могут совместить такую чудесную

ночь и свою работу. Радовался и я, потому что попутно занимался своим

основным делом: ловил вампиров.

Вампиров вокруг было видимо-невидимо. Можно даже сказать, что они кишмя

кишели. Нет, я, конечно, предполагал, что летний парк с его многими

гуляющими людьми и темными закоулками притягивает вампиров, как магнит

— железо, как Земля — всех нас, как огонь — взгляд. Или, скажем, как вода

— взгляд. Бегущая вода, я имею в виду — водопад.

Но чтобы их было столько много!.. Они окружали меня со всех сторон и были

очень близко. Что делать? Может, они узнали, кто я, и теперь хотят

разделаться со мной? Но где же они?

Оглядевшись по сторонам, я понял причину своей ошибки: комары. Это они

давали сильную наводку на мои вампирорецепторы. Тоже ведь кровопийцы.

Необходимо было уменьшить чувствительность ДПВ — датчиков присутствия

вампиров, — которые внешне воспринимались на моей голове, как модная

прическа. А если она встанет дыбом…

Повернув регулятор, я почувствовал, что мне сразу стало легче. Но ненадолго.

Потому что, хотя осталось всего два отсвета — «горячие точки» — во всем

парке, я как бы видел его весь в плане, сверху, — но одна из них слабо

пульсировала: верный признак того, что вампир уже пьет кровь.

«Может, еще успею? — подумал я и рванул напрямик, перепрыгивая кусты и

отбрасывая руками то, что еще можно было отбросить: ветки деревьев. Они

трещали и хлестали меня по лицу. Листья зеленой круговертью разлетались

позади меня, словно смерч, пересекая круги фонарей.

Еще один прыжок — и я увидел его черный плащ со спины, мне повезло: я

выбрал верное направление, в таких случаях к вампиру лучше всего подходить

сзади, чтобы он как можно дольше тебя не заметил. «В такую жару — и плащ?

— подумал я. Но он уже поворачивался ко мне — наверное, услышал треск

кустов, да и мудрено было не услышать, — выпуская девушку из объятий. На

ее шее пламенела алая ранка — еще успел заметить я. И тут он взлетел

— распахнул огромные кожистые крылья — как у гигантской летучей мыши,

которые я поначалу принял за плащ — и поднялся в воздух. Как же он увлекся

своей жертвой, высасывая кровь — даже крылья выпустил от удовольствия, не

побоялся, что кто-то сможет увидеть его в таком состоянии. Впрочем, место

он выбрал, наверное, самое укромное во всем парке.

Я не успел схватить его за ноги — он сразу подпрыгнул метра на три, я

прыгнул следом, но лишь чуть-чуть зацепил рукой по ноге — но у меня были и

другие средства. Мой толчок слегка накренил его, но он почти сразу выпрямил

полет, хотя и шел тяжеловато — то ли успел насосаться как следует, то ли

возраст уже не тот. А может, практики полетной не хватало.

Упускать его было нельзя. Мало того, что это был вампир, да к тому же уже

попивший человеческой крови — это был ненасытившийся вампир, а значит,

этой ночью он будет опять искать себе жертву.

Одновременно, синхронными движениями обеих рук, я оторвал свои уши и,

сильно размахнувшись, послал вслед улетавшему — до него было пока еще не

более двадцати метров, — замаскированные в них «звездочки» — рикен. У

меня нет проблем правой или левой руки — обеими я действую одинаково

хорошо и точно, а «звездочки» — самое эффективное оружие против

перепончатых крыльев.

Вращаясь, как пропеллеры — мне даже казалось, что я слышал их звенящее

гудение — они надрезали тонкую пленчатую оболочку крыльев, пересекли

сопряжение суставов и вонзились точно в локтевые сгибы. Он смог сделать еще

один взмах — только один, потом его крылья лопнули, — и он рухнул на

землю, ломая кости и пальцы. Когда я подбежал к нему, он силился встать,

опираясь на лохмотья крыльев. А дальше… осиновый кол погасил его

ненавидящий взгляд и прекратил гнусное существование.

А потом я выполнил еще одно неприятное действие — мне надо было узнать,

сколько же крови он успел выпить. Получалось — не более литра. Сколько

испорченной драгоценной человеческой крови! Он, наверное, смаковал, тянул

удовольствие. Но это его последняя кровь.

Наскоро отмыв руки в пробегающем неподалеку ручейке, я вернулся на полянку.

Девушка была без сознания, белизна заливала ее лицо, она едва дышала. Ранка

на шее чуть кровоточила, однако опасности для здоровья не представляла:

кровь уже начинала сворачиваться.

Я осторожно поднял девушку и перенес ее метров на пятнадцать левее — на

скамейку. Не надеясь, что кто-то найдет ее здесь и вызовет врача, я включил

рацию — она располагалась у меня в языке и сам связался со «скорой помощью».

— Нападение вампира. Большая потеря крови. Срочно высылайте бригаду. Поиск

— по пеленгу, — я оставил на скамейке рядом с девушкой микрорадиомаяк, а

сам отправился на поиски второго вампира, который оставался в парке. Этот

еще не активизировался, значит, отыскать его будет сложнее.

У меня перед глазами словно была карта парка — где-то в глубине мозга на

втором плане — и на ней светящимися точками обозначались места обнаружения

вампиров. Первую точку я погасил, уничтожив вампира-летуна. Вторая точка

перемещалась. Медленно-медленно, тем легким прогулочным шагом, каким и

полагается идти в такой теплый летний вечер, ночь — пока еще не наступила

утренняя прохлада, — особенно когда у вас в руке другая рука, такая нежная

и манящая…

«Кто из двоих? — подумал я. — Парень или девушка?»

Я шел позади, опасаясь, как бы меня не заметили, но прятаться не мог: такое

поведение было бы еще более подозрительным, а нападение могло свершиться в

любой момент. Конечно, в обычном случае я бы успел подбежать, но… вдруг

это Супервампир, убивающий мгновенно? Я еще не научился распознавать их,

мне такие не встречались, но я знал, что они существуют. Ах, если бы я мог

сразу видеть глазами, кто вампир, а кто нет! А то вот это шестое чувство…

Оно всегда обманчиво.

Девушка слегка оглянулась, потом что-то шепнула парню. Конечно, если бы я

шел не один, а в составе такой же пары, никто не обратил бы на меня особого

внимания. А тут… Разумеется, мое поведение было подозрительным.

Парень оставил девушку, повернулся и пошел ко мне. Я остановился. Точка на

моем внутреннем экране стояла тоже. Вампир — она!

— Слушай, чего ты идешь за нами, получить хочешь? — парень был настроен

явно агрессивно.

— Твоя дама — вампир, — тихо ответил я, но он не отреагировал.

— Чего? Ты что — псих? Иди отсюда, пока цел.

— Дурак, она же выпьет тебя, — попытался продолжить я свою воспитательную

работу, не повышая голоса. Но парень не воспринимал.

— Не понял, что ли? Вали, говорю, отсюда!

Я пожал плечами, повернулся и пошел, одновременно третьим глазом наблюдая

за происходящим сзади. Парень был дурак — раз не понял. Но и дураков надо

спасать — человек все же. Для того я и создан. Можно было бы, конечно,

нейтрализовать его, но я опасался, что пока я буду с ним возиться,

вампиресса скроется.

— Сумасшедший какой-то… Я боюсь, — это она. Он взял ее под руку. Слышно

было неплохо — особенно когда я старался услышать. А сейчас я старался.

— Пойдем ко мне, — это он. — А далеко? — Да нет, рядом. — Ну хорошо,

пусть  э т о  будет сегодня.

Ну еще бы! В ожидании такого разговора, а тем более предстоящего события,

разве будешь обращать внимание на шепот первого встречного? Вот он меня и

не слышал. Ладно, прощу ему его глупость. Чем вот только она для него может

обернуться?

Точка вдруг пропала — она сумела притушить свои вампироэмоции и теперь

выглядела простой девчонкой, согласной уступить в первый раз любимому

человеку.

Которому на самом деле грозила серьезная опасность.

Больше в парке никого из вампиров не было — или же они не собирались

активизироваться сегодня, очевидно, тоже отдыхая. В любом случае это удача

для меня — можно сосредоточиться на ушедшей даме-вамп, которую так

неосторожно хотел защитить от меня этот юнец. Интересно, что бы сказал он,

когда бы узнал, что на самом деле ей лет двести-триста? Но может, я и

ошибаюсь, она — из новых? Но притушить себя после активизации!.. Тут

требуется колоссальный опыт и неплохой жизненный стаж. А выглядит — как

семнадцатилетняя. Мимикрия…

Я приблизительно сумел заметить направление, в котором они ушли

— подсматривая, прячась за кустами (А что было делать? И не на такое

приходится идти). Но потом они стали пересекать площадь, и мне пришлось

остаться на месте, чтобы вновь не привлечь к себе их внимания. Зато я смог

увидеть, как в парк проехала «скорая помощь», пусть без мигалки и сирены,

зато достаточно быстро. Молодцы! Девушка наверняка будет спасена.

Теперь можно было идти, но впереди, на улице, когда я ступил на нее, никого

уже не было — они свернули в какой-то двор. Действительно, очень близко.

Кому-то повезло.

Я шел медленно, ожидая, не вспыхнет ли на моей мысленной карте точка, но

мне хотелось бежать. Вампиров такого ранга нельзя оставлять надолго наедине

со своими жертвами — это небезопасно для жертв. Был бы у меня нюх,

подобный собачьему… А это мысль! Надо будет подсказать моему создателю…

Точка затеплилась и начала разгораться, набирая силу. Где-то здесь…

Я осмотрел темную громаду здания с кое-где освещенными окнами. Какое из

них? А может, они вообще не зажигали свет? Да нет, должны — не тот случай,

хотя…

Я чувствовал, что сомнения могут замучить меня, и потому решил действовать.

Вертикаль-то я выбрал правильно — стоял сейчас прямо под точкой, но вот на

каком уровне, на каком этаже она находится? Определить точно я не мог. А

вдруг это и не она? — ударила мысль. Если это еще какой-то вампир, другой?

Пропал тот парень.

Но других источников в округе, кажется, не наблюдалось, — я еще раз

тщательно осмотрелся. Ну, попробуем — я выбрал наудачу балкон на шестом

этаже, в окне которого слабо горел свет — от настольной лампы или бра.

Потом, выбросив вперед руки и напрягши ноги, сделал глубокий вдох… Сразу

же бесшумно заработали компрессоры, нагнетая в пневмоцилиндры плечей и

бедер сжатый воздух. Те, медленно распрямляясь, понесли меня и мои руки

вверх, к балкону, за окном которого горел свет лампы, а также полыхал

невидимый огонь адской жажды. Жажды крови.

— Как бабочка на огонек, — подумал, а может быть, сказал вслух я. Мои

пальцы уже уцепились за поручень ограждения и сразу же пневмоцилиндры

принялись сокращаться, выпуская воздух с тонким свистом.

— Как четыре флейты, — снова подумал я, перелезая на балкон в уже

нормальном человеческом облике, — симфония мести.

Балкон был именно тот, что нужен. В приглушенном свете регулируемого бра я

увидел примерно ту картину, какую и ожидал: обнаженный, он полулежал,

откинувшись на спинку дивана, а она склонилась над ним и жадно пила кровь

из его шеи.

Медлить было нельзя — если еще не было поздно. Одним взмахом высадив

дверное стекло, я влез внутрь.

Она стремительно повернулась ко мне — из ее рта стекала струйка крови. Но

это не портило ее. Ее не портили даже вылезающие из полуоткрытого рта

острые клыки — напротив, это придавало особую пикантность ее красоте. А

как она была красива! Копна коротко подстриженных черных волос, огромные

блестящие глаза, прямой нос, правильный овал лица, шея, плечи, руки,

фигура… Она была совершенно нагой, и нагота ее была совершенна.

Да, если бы я был не роботом, а настоящим, нормальным, обычным человеком, а

она — не вампиром, а обыкновенной женщиной, я был бы счастлив, если бы она

была моей. Но к сожалению, все было наоборот.

Парень был еще жив — и даже улыбался, — хотя не мог поднять голову и

ситуацию уже не оценивал. Да, вампиры позволяют умирать приятно, даже

доставляют удовольствие своим жертвам, убивая. Из прокушенной шеи струилась

кровь.

А она… она никак не могла взять в толк, кто я такой — за все века своего

существования ей не приходилось сталкиваться с роботами (А вам часто

приходилось? Вот и представьте ситуацию), — попал в квартиру с балкона…

Может, грабитель?.. — должно быть, примерно таков был ход ее мыслей. Она

ведь не знала, что я не человек. А человек не мог бы устоять перед ее

чарами — и даже в такой двусмысленной ситуации. Ну мало ли что могло

случиться с тем пареньком на диване. А тут — такая женщина…

Она улыбнулась, чуть даже засмущалась, сделал руками такой жест, будто

хотела прикрыться, но потом передумала — и шагнула ко мне. И протянула

руку.

Я схватил ее правую руку своей левой рукой и притянул к себе. Она,

ослепительно улыбаясь — ну кто бы устоял перед такой улыбкой? — но как бы

не желая сдаваться так сразу, схватила меня за кисть правой. И тем помогла

снять ее. Блеснула сталь. Пять острых стилетов возникли перед ее глазами.

Улыбка сразу же перешла в оскал — на отточенную сталь все вампиры

реагируют одинаково, — но я не стал продлевать ее испуг, а с сожалением

вонзил все пять лезвий по самый сгиб ей под левую грудь — такую теплую,

полную, правильной формы, чуть подрагивающую… — в сердце.

Хлынула нестерпимо черная «кровь». Левая моя рука скользнула к правой лодыжке

и выхватила оттуда остро заточенную осиновую спицу. Стрелу. Кол.

Не желая выпускать — я все-таки держал ее пронзенное сердце своей стальной

пятерней, но это еще не была ее полная смерть, я опасался, что без

серебряной пули тут не обойтись — я крутанул ее вокруг своей оси и, прижав

к себе, вогнал осиновый кол под левую лопатку. Он прошел сквозь сердце,

отодвинув мои пальцы. Она упала и замерла. Я проверил — она была мертва.

Не мешкая, я приступил к последней процедуре, которую еще должен был здесь

совершить. От успешного ее проведения могла зависеть жизнь незадачливого

хлопца. Почти половина его крови была выпита. Я остановил ее, заклеив рану

на шее. Затем вколол ему в вену раствор для поддержки работы сердца. И дал

кислородную маску, чтобы нормализовать дыхание. Все оборудование было у меня

под рукой — в буквальном смысле: я таскал его в сумке. Когда состояние

парня внушило мне уверенность в его дальнейшей судьбе, я вызвал «неотложку».

Тщательно вымыв руки и со вздохом оставив на полу, возле убитой вампирессы,

свою визитную карточку: «Броб Дувион — борец с вампирами», я удалился. Как

и положено, по лестнице.

*

ВАМПИР  СО  ВЗЛОМОМ

Из парка я возвращался уже под утро, не ожидая на сегодня больше никаких

приключений — вот-вот должны были пропеть первые петухи, и ни один

уважающий себя вампир, не говоря уже об остальной нечисти, просто не стал

бы затевать ничего, заведомо зная, что довести до конца начатое ему все

равно не придется. Только крови себе попортишь, а чужой попить не удастся.

Улицы были тихи и пустынны, свет редких фонарей проваливался в

воссоздаваемую ими зелень листвы. Мошкара кружилась под лампами в

безуспешных попытках пробить стекло. Звук моих шагов плотно вплетался в

шелест листьев, колышимых ночным зефиром, создавая неповторимую симфонию

Одинокого Прохожего.

И вдруг меня словно что-то толкнуло в грудь: я остановился, будто

поднявшиеся на моей голове вампирорецепторы создали такое сопротивление

воздуха, что мне стало трудно идти. И тут же в голове моей — где-то в

глубине сознания — затеплилась точка, означавшая, что где-то рядом

находится вампир.

Точка странным образом ассоциировалась с лампой, приглушенно горящей в окне

второго этажа того здания, мимо которого я как раз шел. Лампа была

настольная, но сейчас наверняка стояла на полу, причем у дальней от окна

стены. А точка пульсировала: вампир насыщался. В такие минуты я забываю обо

всем — неудержимая сила хватает меня и тянет, влечет, мчит к

распоясавшемуся вампиру, жадно глотающему кровь своей несчастной жертвы.

Я взбежал по ступенькам.

И остановился.

Дверь была открыта — но не это меня смутило и заставило замереть в

неподвижности и недоумении. И не вывеска, висящая у дверей — как это

обычно принято во всех государственных учреждениях. Верхняя часть ее

скрывалась в тени наддверного козырька, но на нижней еще можно было

прочитать слова: «… станция переливания крови».

«Наверное, вампир напал на сторожа», — пронеслось у меня в голове. Я знал,

что сторожами обычно работают либо пенсионеры (но этот случай я отмел

сразу, вообразив себя Шерлоком Холмсом), либо студенты вузов. «Возможно,

вампир в облике хорошенькой девушки подошел к двери, постучал и вызвал

сторожа: тот открыл, в надежде хорошо провести время, а потом…» — И не

эти дедуктивные рассуждения остановили меня — их я мог делать и на ходу. И

не странное поведение светящейся точки в моем сознании — она не двигалась,

но временами как-то странно вспыхивала, что можно было принять за пульсации

(что я и сделал). Я не мог понять: то ли он уже закончил свое кровавое

дело, то ли все еще продолжает его, но извращенно — ничего подобного мне

до этого еще не встречалось.

Меня остановила летучая мышь.

Как раз тогда, когда я занимался всеми этими дедуктивными построениями,

когда недоумевал по поводу нестандартного поведения вампира и изо всех сил

напрягал вампирорецепторы, пытаясь разобраться, что же передо мной, летучая

мышь пронеслась над моей головой и врезалась во вставшие дыбом волосы

— приемники вампироизлучения. Врезалась, перекувырнулась, восстанавливая

равновесие, и исчезла во мраке. Точка сразу же погасла — картинка исчезла.

Сначала я даже попутно немного возгордился: надо же, какие у меня волосы,

как настоящие, летучая мышь не различит (а ультразвуковой сигнал мышей не

отражается от человеческих волос, они для него прозрачны), а потом

спохватился: простая ли это летучая мышь? Что если это — сообщник вампира?

И я решительно вошел внутрь вестибюля.

Здесь было тихо и просторно. Спокойный мягкий свет фонарей легко дробился

на цветной мозаике витражных окон, бросая на пол дымчатые радужные тени.

Бесшумно ступая лапками, из темноты коридора появилась бледно-розовая кошка

— окрашенная оконным светом. Увидев меня, она остановилась и слабо

мяукнула.

Напрасно я вслушивался в звенящую тишину станции: ни единого звука не

доносилось ни с одного из ее трех этажей. Приходилось идти наудачу: летучая

мышь сбила наводку полностью. Я не ощущал, где вампир, помнил лишь, что его

точка светилась где-то наверху: на втором или на третьем этаже.

Медленно-медленно, стараясь не поднимать ни малейшего шума, ни пыли с давно

не убиравшейся ковровой дорожки, застилавшей лестницу, я принялся

подниматься по ней на второй этаж. Кошка, блеснув зелеными фосфоресцирующими

глазами и постоянно меняя цвет по мере того, как она пересекала все новые и

новые тени от витражей, пошла за мною следом.

«Еще один сообщник? — мелькнуло у меня в голове. — А я даже не могу

проверить… А вдруг она — и есть вампир? Или оборотень. Как жаль, что у

меня нет дублирующих вампирорецепторов… Убить ее? Жалко — если это

настоящая кошка. И можно привлечь внимание вампира. Нет уж, надо немного

подождать, поискать его».

Коридор на втором этаже был такой же пустынный, как и на первом, только

более темный. Свет здесь проникал только через стеклянные проемы над

дверьми. Я медленно двинулся вдоль ряда дверей, осторожно проверяя каждую.

Они были закрыты.

«А что, если он закрылся изнутри? — снова мелькнула мысль. — Тогда

придется ждать его на лестнице… А если он улетит? Раскроет окно — и

улетит? Не посмотрит на то, что они с зимы не открывались. Но тогда я его

услышу…»

Сомнения продолжали мучить меня, пока я бесшумно двигался по коридору

второго этажа, методично нажимая дверные ручки и пытаясь толкнуть двери.

Обойдя весь коридор по часовой стрелке, я вернулся на лестницу. Кошка

продолжала ждать меня здесь, спокойно помаргивая и поводя усами. Что ей

нужно от меня? Я махнул в ее сторону ногой, но она не убежала, а лишь

крепче вцепилась в дорожку, выпустив для этого когти. Я осторожно обошел ее

и начал подниматься на третий этаж.

«А если и тут все двери закрыты, что делать?» — сомнения вновь вернулись

ко мне.

И исчезли, едва я вступил в коридор. Одна из дверей — слева — была

полуоткрыта и лунный свет, а может быть, свет фонарей, косой полосой падал

в черноту коридора, указывая мне дорогу. «Словно лунная дорожка на море»,

— подумал я, устремляясь по ней к двери, из которой доносилось слабое

сопение, бульканье и причмокивание.

Стремительно распахнув дверь, я ворвался в кабинет. И замер. Того, что я

ожидал увидеть здесь — распростертую безвольно на полу жертву и

склонившегося над ней вампира — не было. То есть, вампир был. Но он сидел,

привалившись к стене и лакал из какого-то сосуда темную жидкость. Кровь?

Ах, ну да, консервированная, да еще этот свет…

Живот его был сильно вздут, и не менее десятка таких же сосудов, какой он

держал в руке, только пустых, лежали вокруг него, указывая причину такого

вздутия.

— Ах, ты, паразит! — сказал я, доставая свой последний осиновый кол.

Вампир окосело посмотрел на меня и забарахтался, пытаясь подняться. — Ты

знаешь, сколько она стоит? — наступал я. — Ну и лентяй же ты. Нет, чтобы

заниматься своим прямым делом… И мне бы приятней было…

Я не стал ожидать, пока он поднимется, и не нужен мне был его ответ: мне

всегда не нравились те фильмы, в которых главный герой, вместо того, чтобы

уничтожить врага, вступает с ним в полемику, теряя драгоценное время.

Другое дело — зубы заговорить…

И я наклонился над вампиром и сделал разящий выпад.

«Сколько добра пропало», — думал я, озирая разгром и бросая на труп свою

визитную карточку. Потом, повинуясь какому-то смутному ощущению, я нагнулся

и поднял с пола недопитый сосуд с консервированной кровью. Поискав глазами

в стоящем неподалеку стеклянном шкафу, я достал оттуда маленькую баночку с

широким горлом, налив крови туда. Плотно завернув крышку, я поставил ее в

свою сумку и вышел из кабинета.

Спустился по лестнице — ковровая дорожка мягко поглощала все звуки, да я

теперь и не берегся — вампир был уничтожен.

В вестибюле все оставалось без изменений — так же падали из окна

разноцветные тени, так же было пусто и тихо. Одиноко висел на вешалке

забытый кем-то белый халат, да стояли в углу мягкие тапочки.

Я вышел на улицу и плотно закрыл за собой дверь. Остановился на крыльце.

Кошки нигде не было видно.

*

НЕОЖИДАННАЯ  ВСТРЕЧА

На следующий день я снова вышел в парк. Сегодня народу было больше — как

обычно перед выходными. Но основная масса — тоже как обычно — разошлась

по домам задолго до полуночи — то есть, именно того времени, когда — снова

как обычно — активизируются вампиры. Не знаю, с чем это связано, какие

именно процессы протекают в момент рождения новых суток — может, все

именно и связано с этими родами? — но после полуночи вампиры буквально

звереют и начинают проявлять свою истинную вампирочью сущность.

Но пока до полуночи было еще довольно далеко — около полутора часов, а в

такой теплый вечер, согласно закону физики о расширении разогретых тел, эти

полтора часа могли тянуться и тянуться.

Уже темнело, и всюду зажигались фонари, словно на

рождественской елке — поаллейно — как будто на одной аллее ночь наступала

немного раньше, чем на другой. Впрочем, так оно, должно быть, и было, хотя

уловить эту разницу мог только я — человеческая реакция неспособна

уследить за той микроскопической разницей во времени, которая отделяет

момент загорания одного фонаря от момента другого.

Зажгли фонари. Ночь сразу же набросилась на парк, подобно громадному

одеялу, и повисла на фонарных столбах, прогибаясь между ними, но не касаясь

земли. Пронзительно вели свои сольные партии хоры цикад. Неслышно

проносились над фонарями летучие мыши, зажмуривая при этом глаза. Мошкара

спасалась от них, прижимаясь к фонарным колбам.

По центральной аллее я уже прошел — вампиров не было видно. Мои новые

рецепторы — хвала создателю! — позволяли видеть их теперь в упор,

глазами. От этого, правда, терялась пространственная ориентация — система

дальнего поиска — и мне показалось, что самым оптимальным было бы

сочетание этих двух систем, тем более, что место на голове оставалось

вакантным: все равно, что носить там — обычный парик или же

вампирорецепторы. Это надо будет учесть на будущее, а сегодня я должен был

методично обходить все аллеи в поисках вампиров, делая вид, что просто гуляю.

Свернув на боковую, пересекающую главную под острым углом, в самом дальнем

конце ее я уловил красноватый отсверк — блеск глаз вампира. С обычным

зрением я бы его не заметил… А с системой дальнего обнаружения в этом

месте на мысленном плане парка светилась бы горячая точка…

Я шел медленно, поглядывая по сторонам — как бы нехотя прогуливаясь и дыша

свежим воздухом — и в то же время старался не выпускать из вида скамейку,

на которой сидели два парня и две девушки. Но вампиром был только один из

них — левый, ближний ко мне. «Если они друзья, знает ли второй, что тот

— вампир? А если они — подружки, парни могут и не знать друг друга,

— думал я. — Вообще дружба человека с вампиром проблематична: сегодня друг,

а завтра приспичило — и нет друга».

«Какой бы предлог для начала разговора придумать? — вычислял я.

— Попросить прикурить? Они вроде бы не курят, да и у меня сигарет нет…»

Но он сам помог мне. Очевидно, желая сострить, приподняться в глазах

окружающих его девушек, он — достаточно громко — произнес, кивая на меня:

«Одинокий троллейбус» — надеялся, видно, что я не стану «заводиться»,

видя, что их двое. Но я стал. И в упор посмотрел на него, выпятив нижнюю

челюсть. Он поднялся, нагловато ухмыляясь — вампир обычно сильнее среднего

человека, поэтому ему казалось, что повод для такой ухмылки был. И тут я

тоже решил провести эффектный трюк, сработать на публику — не знаю, с

чего вдруг меня потянуло на это.

— Девушки, — произнес я, сунув руки в карман, — знаете ли вы, с кем

сидите рядом на скамейке?

Они переглянулись, не зная, как реагировать на мои слова, и на всякий

случай хихикнули.

— Не трогай девушек, — нахмурился он и шагнул ко мне. Остальное произошло

почти мгновенно: моя правая рука взметнулась из кармана, сжимая пузырек с

кровью, которую я забрал вчера на станции переливания (крышку с него я уже

успел скрутить), и выплеснула содержимое ему в лицо.

Реакция вампира на кровь — ее присутствие — всегда однозначна и

поразительна, а тут я плеснул прямо в лицо. И

сразу же — мгновенно! — лицо превратилось в страшную морду: рот

хищно перекосился, появились клыки — чуть не прорвав губы, — в глазах

вспыхнул красный огонь, видимый и обычным взором, пальцы скрючились и

обострились когтями. Сузились шильцем и уши.

Все произошло настолько быстро, что он и сам не понял происшедшей с ним

перемены — нет, он, конечно, почувствовал, что уже вампир, но поскольку

превращение совершилось не по его желанию, на бессознательном уровне,

инстинктивно, осознать он это не успел. И больше не успел ничего: не

сопротивлялся, когда я резким толчком под правую руку развернул его лицом к

скамейке, на которой пока еще сидели девушки и парень. Они увидели его и

закричали. А в нем боролись два желания: броситься на ребят, к чему он давно

стремился и к чему его влекли его вампирские сущность и обличье, и

схватиться со мной, что он хотел сделать еще будучи человеком. Но эта

борьба с самим собой, борьба двух его сущностей, дала секундную паузу,

которой я успел воспользоваться и вогнал ему под левую лопатку осиновый кол.

Девушки завизжали и бросились в разные стороны. Парень остался на месте,

только сильно побледнел и смотрел на происходящее округлившимися глазами.

— Давно его знаешь? — спросил я, сбрасывая обмякшее тело к его

ногам — оно шлепнулось, словно большая мокрая тряпка и недвижимо застыло.

— С-сегодня познаком-мились, — пробормотал он, — п-подруга сказала…

— Угу, — больше я ничего не сказал. Бросил свою визитную карточку и ушел.

«Тяжело работать скоро будет, — думал я, — начнут еще на улицах

узнавать… А без визиток нельзя…» Но я надеялся, что подобного не

произойдет — не политический деятель и не эстрадный певец. Если вампиры

будут знать… Но пока никто из них, встреченных мной, никому ничего не

может сказать… А вообще-то интересно — связаны ли вампиры между собой

или же каждый работает в одиночку? Каждую ночку — в одиночку… Сохранилась

ли у них строгая иерархия — как в этом их вампирском королевстве?

Неясные воспоминания обеспокоили меня. Я вдруг увидел, словно наяву,

мрачную тень высокого, как будто рыцарского замка; ночью, озаряемого лишь

слабым светом молодой луны; скрипящий подъемный мост, опускающийся к

мутному рву на заржавевших цепях… Красноватый отсвет чадящих факелов в

бойницах-окнах, какие-то длинные переходы по сырым низким коридорам со

стенами из дикого камня, чуть ли не рычащего, местами замшелого, а местами

просто покрытого плесенью.

Откуда она вдруг выбрела, эта картина? Из каких углов моей электронной

памяти? Воспоминание ли это о моем прошлом, о котором я ничего не

помнил — потому что мне казалось, что создан совсем недавно… да и много

ли роботов было в средние века? — или, наоборот, о будущем, о котором я

помнил еще меньше? Меньше, чем ничего — представляете себе?

Я шел так, бесцельно и бездумно, предаваясь неясным воспоминаниям, и в то

же время вторая часть моего сознания продолжала работать. Именно она и

зафиксировала непонятное шевеление за живой изгородью справа от аллеи, по

которой я только что проходил. Кусты здесь были высокими — метра по

два, — и недостаточно редкими, чтобы за ними можно было что-то хорошо

рассмотреть. Там не то танцевали, не то дрались. Я протиснулся поближе к

кустам, выискал подходящий прогал и всунул туда голову.

И оторопел.

Два здоровенных вампира, одетых как эсэсовцы в фильмах про Штирлица — в

черные лоснящиеся кожаные плащи (я всегда принимаю их крылья за плащи, ну

ничего не могу с собой поделать!) — нападали на маленькую стройную

симпатичную девушку. А она ускользала от них. Они, пыхтя, с

раскрасневшимися мордами, расставив руки, пытались схватить ее, но она

ловко двигалась, уклоняясь из стороны в сторону, и уходила, казалось, в

самый последний момент, так что длинная слюна с их клыков напрасно падала в

траву.

Я не бросился сразу ей на помощь только потому, что меня остановило ее

лицо: она улыбалась! Может, она — тоже вампир, и это у них нечто вроде

брачного ритуального танца, брачных игр? Может, так принято среди вампиров?

Тогда я стал свидетелем редкостного зрелища!.. Но мое рецепторное зрение не

видело в ней вампирессу — или же она могла так маскироваться?

Я стоял, недоумевая и не зная, что предпринять, как вдруг она

остановилась — причем на равном расстоянии от обоих вампиров. Они

одновременно кинулись к ней с разных сторон. И упали. У нее в руках

стереоблеснули синхронно два стилета — сантиметров по тридцать длиной. Еще

одно неуловимое движение — даже для моих глаз! — и она заменила их на

осиновые колья. Миг — и колья оказались там, где им и положено быть, где

им самое место — в сердцах у мерзких тварей.

И тогда я раздвинул кусты и, широко улыбаясь, пошел к ней на встречу,

протягивая руки. Она настороженно повернулась, отчего концы ее коротко

остриженных светлых волос описали красивый полукруг, но, увидев меня,

сбросила напряжение и улыбнулась тоже.

— Броб, — сказала она, — ты здесь?

— Откуда ты меня знаешь? — удивился я. — Кто ты?

— Кто же тебя не знает, — весело сказала она, — неустрашимого борца с

вампирами, одинокого героя, которому так трудно справляться с несметными

полчищами ужасных монстров, врагов рода человеческого…

— Кто ты? — мягко прервал я ее.

— Нели Рав, — просто представилась она и спокойно

расшифровала: — Нелинейный Робот — Анти-Вампир.

Я шагнул вперед и бережно прижал ее к себе. Теперь я был не один.

*

КОРОТКАЯ  СХВАТКА

Вечерело. Я шел себе спокойно по улице и вдруг почувствовал, что кто-то

пытается воткнуть мне в спину кинжал, причем несколько раз. Как он только не

сломался? После пятого или шестого удара — а может, и чуть раньше — я

обернулся. Потный, с бледными от страха глазами вампир держал дрожащими

руками кинжал и пытался двинуть им еще раз.

Какими же наркотиками его накачали, если он смог преодолеть свой естественный

страх перед острой сталью? Может, дали выпить крови наркоманов или

токсикоманов? А может, для этого у них есть специальные средства?

Я не стал убивать его сразу — все же первое покушение на меня. За ним явно

ощущалось чье-то присутствие, какой-то организации, которой было выгодно меня

уничтожить. Да, вампиры не работают в одиночку.

И я схватил его, выбил кинжал, отволок в сторону и прижал к

стене. Потом вытащил из кармана ляписный карандаш и сунул ему под нос:

— Знаешь, что это такое?

Глаза его стали совсем круглыми от ужаса:

— Серебро!

— Правильно. Азотнокислое серебро — учил химию в школе? Проведу

тебе черту вдоль талии — и на два разделишься: голова с

руками — в одну сторону, ноги с … — в другую. Говори: кто тебя послал?

— Магра…

— Кто такая?

— Властительница…

— Где ее найти?

— Не знаю.

— Куда тебе приказано было вернуться?

— Никуда. Сделал бы — меня бы нашли.

Налицо был тупик — таким путем я бы никуда не добрался. И тогда

я решил зайти с другой стороны:

— Где у вас сборища?

— В старом саду.

Это было уже поближе и я скомандовал: — Идем туда.

Старый заброшенный сад чудом уцелел на окраине города в многочисленных

стройках и перестройках. Они как-то миновали его — до поры до времени.

Однажды эта земля попала в полосу отчуждения, и колхозу уже не стало до нее

никакого дела, тем более, что выращивали здесь «бормотушные» сорта, а тут как

раз подоспела очередная кампания… Да и городу недосуг было осваивать новые

площади — из-за катастрофической нехватки средств. Урожай же — какой еще

был — благополучно растаскивался как горожанами, так и колхозниками. Но

такое шумное беспокойство царило в саду не более двух недель, остальное же

время почти никого не было. И этот сад, значит, облюбовали вампиры?

Длинные ветки яблонь неожиданно вырастали из темноты ночи. Шуршали под

ногами, похрюкивая, ежи — наверное, подбирали падалицу. Пролетела, планируя

свой полет, сова. Вампир шел передо мной и озирался — боялся, должно быть,

получить ляписный карандаш в бок.

Ряды яблонь поредели — тут, почти в центре сада, намечалась большая поляна

— несколько деревьев засохли уже очень давно и самостоятельно, несколько

других обломали мальчишки и устроили нечто вроде футбольного поля.

Но тут они играли днем, а сейчас, ночью…

Впереди горели яркие красные парные точки. Одни стояли на месте, другие

перемещались: вправо-влево, вверх-вниз — вставали, садились, ходили. Это

были глаза вампиров, собравшихся на поляне.

Вдруг вспыхнул свет — и откуда они только подтащили прожектора? Охота же

была возиться!.. Я и в инфракрасных лучах неплохо вижу. Значит, ждали они

меня…

Вампиры стояли ровным полукругом. Очень удобно. Было их не более

тридцати. Стояли молча, будто чего-то ждали. Но недолго — откуда-то из-за их

спин вышла дама в роскошном одеянии: ниспадающий серебристый плащ до пят,

сверкающая диадема во лбу — и ярко-алые глаза, образующие с диадемой

правильный равносторонний треугольник.

— Привел? — презрительно произнесла она, не глядя на шедшего со мной

вампира, а пронзительно уставясь на меня: в глубине ее глаз вспыхивали искры.

Мой невольный провожатый упал перед ней на колени и уткнулся лбом в землю:

— Смилуйся, великая Магра! — заголосил он. — Я не мог…

— Ясно, — мрачно оборвала она его, — мы и не надеялись на это. Ты должен

был заманить его сюда…

— Ну что, — обратилась она ко мне, и губы ее презрительно скривились,

наверное, изображая кавычки, — «борец с вампирами», настал твой последний

час…

— Час — это еще так много, — пробормотал я.

— … Со всеми тебе не справиться, — продолжала она, — ты один. Мы убьем

тебя… или сломаем — раз уж ты не человек.

При этих словах вампиры достали из-за спины тяжелые дубинки. Грозное оружие…

Всю ее речь я простоял, скрестив руки на груди — картинная поза, не правда

ли? Очень удобна, если нужно достать обоймы из-под подмышек.

Я не стал говорить ответных речей — я считаю это пошлостью. Просто выхватил

автоматные магазины, как только смог нащупать их, с одинаковым легким

щелканьем вставил их себе в предплечья. Затем сжал кулаки и завернул кисти

рук внутрь, отчего сразу же стал похож на настороженного богомола: обнажились

черные отверстия стволов и две смертоносные… чуть было не сказал

«свинцовые»… серебряные струи полоснули по стоящим тварям.

Стояли они почти равномерно — чтобы не мешать друг другу, рассредоточились

— и это было очень удобно для меня: я вел очереди с двух сторон, на

микромгновение останавливая стволы прямо напротив сердца очередного вампира

— чтобы сэкономить патроны, серебряные ведь. Тонкие иголочки пуль вылетали

из стволов и, пронзив черноту ночи, исчезали в черноте вампирьей груди.

Быстро достигали сердца, а там разворачивались — то лилией, то тюльпанчиком,

то розочкой, а то просто цветочком сирени. Обычные, неразрывные пули на таком

расстоянии просто пронзили бы их насквозь, да и не на всякого вампира годятся

обычные пули.

Смолк треск выстрелов и последний обтюратор — патроны были безгильзовыми

— вылетел наружу. Двадцать девять вампиров лежали вповалку на траве, выронив

— или, наоборот, крепко сжимая в судороге — так и не пригодившиеся им и

предназначенные для меня дубинки. Но не было среди них Магры — принцессы,

руководительницы, повелительницы — кем она была для них? И не потому, что я

пожалел ее, прельстившись ее красотой, и не из желания захватить ее в плен

оставил в живых — хотя было такое желание, было. И не из опасения

испортить ее шикарное одеяние не выстрелил я в нее — серебряные иглы

проскочили бы между двумя нитями, не повредив их, а пороховые частицы такое

расстояние не пролетели бы. А спасла ее дьявольская реакция — кошачья

реакция, можно сказать, потому что она, едва я начал стрелять, мгновенно

обратилась в кошку — и еще то, что стояла она в самом центре того полукруга

из вампиров. У нее было время превратиться в кошку и удрать — я не хотел

сбивать прицел ради нее, уж слишком хорошо они стояли, а то потом пришлось бы

ловить их по одному, — и в какую кошку! С огорчением я увидел, что она была

именно той кошкой, которую я повстречал на станции переливания крови. А ведь

была мысль убить ее тогда — зря не послушался, интуиция никогда не подводит.

Стрелять вслед было бесполезно — она метнулась сначала за спины

недостреленных еще вампиров, потом за прожекторную установку, за ствол

яблони… Я кинулся было вслед за ней, но оттуда она исчезла окончательно.

И что мне оставалось делать? Только одно — надеяться на то, что, может быть,

удастся когда-нибудь встретиться еще и что уж на этот раз встреча будет более

удачной для меня…

Я оглядел еще раз поле сражения — никто не шевелился, бросил на всякий

случай свою визитную карточку — она четким прямоугольником забелела в траве

— и ушел.

*

КОМАРИНАЯ  ИСТОРИЯ

Парк был чист. Я обошел все его аллеи и не нашел ни одного вампира. «Может

быть, я слишком рано пришел? — подумал я, присаживаясь на скамейку у реки и

глядя на ночную струящуюся воду. — Да нет, время, вроде, обычное. Неужели я

уничтожил всех вампиров в нашем городе? Тогда придется переселяться. Или же

они поняли, в чем дело, и теперь будут готовить на меня покушение. А это

значит, что вампиры не работают в одиночку, у них есть организация… может,

даже партия… или государство…» И снова толкнуло в память воспоминаниями,

и чей-то глухой голос — может быть, даже мой: я никогда не слышал себя со

стороны, даже на магнитофоне, и потому не могу ни за что ручаться

— произнес: «Не организация, не государство — мир. Мир вампиров…» И

потянулись одна за другой картины мрачных полей, лесов, рек — под тусклым

пасмурным небом, сквозь густую пелену облаков которого никогда не

проглядывало солнце, городов и деревень, столь же темных и мрачных и сплошь

населенных вампирами. И как-то они могут проникать к нам, в наш мир… и в

другие миры — чтобы попить теплой, живой, свежей крови, которая может быть

лишь у людей, которые видят солнце. Все равно любому организму — человечьему

или вампирьему — требуется солнце. Вампиры пытаются таким образом возместить

его отсутствие — выпивая кровь людей, которые видят солнце. Но люди же не

могут смириться с тем, чтобы поддерживать чужую жизнь, теряя собственную.

Вампиры — паразиты, а с паразитами надо бороться…

Проходящая мимо парочка прервала несущуюся у меня перед мысленным взором

цепь мрачных картин.

— Комаров что-то много сегодня, — произнесла девушка, звонко ударив себя

по щеке.

— Должно, к дождю, — густым баритоном отозвался парень.

Процокали и затихли каблучки — должно быть, сели на соседнюю скамейку.

Мысли мои потекли в другую сторону. Комары. Естественные мини-вампиры, к

которым люди привыкли. Но комары включены в экологическую цепочку — ими

питаются птицы… Интересно, какие у комаров отношения с вампирами? Согласно

теории борьбы видов за существование они должны конкурировать друг с другом.

Ненавидят ли вампиры комаров? А может, наоборот — комары могут отвлекать

внимание жертвы… Комары — это домашние животные вампиров… И дальше мои

мысли потекли в этом направлении — я дал волю фантазии — есть еще слепни,

оводы… В воде — пиявки. И летучие мыши-вампиры, что пьют кровь человека и

домашних животных.

Я представил себе приусадебное хозяйство престарелого вампира, который

встает рано вечером, выпускает из хлева летучих мышей-кровопийц, тучи

слепней, оводов и комаров, потом подходит к садку с пиявками, после чего

выходит в сад пропалывать росянку…

Мимо меня пролетел комариный рой. Все еще находясь под воздействием

собственных мыслей, я машинально проводил его полет затуманенным взором — он

скрылся за ближайшими деревьями — и тут меня словно наэлектризовало, я даже

привстал. Комары — роем? Я принялся лихорадочно вспоминать, летают ли комары

роем… Кажется, только комары-плясуны, да и то лишь днем, над навозной кучей…

Второй комариный рой пролетел мимо меня и скрылся в том же направлении. И

тут уж я вскочил и бросился в погоню. Они летели быстро, но я мог идти еще

быстрее. Единственной серьезной помехой мне на моем пути была аллея роз — не

желая помять цветы, жалея их, я некоторое время бежал вдоль нее, потом

решительным скачком перелетел через и помчался за комарами, сокращая расстояние.

Немногие встречающиеся парочки бросали на меня недоумевающие взгляды — часть

их я долго ощущал затылком — и никому, ни единому человеку не пришло

в голову, что комары-то роем не летают, а уж если и произошло такое событие

— значит, оно является лишь прелюдией к другому событию, а может, событиям.

Я чувствовал, что такое скопление мелких кровопийц неслучайно. Да и к тому

же, если мне сегодня нечего делать, почему бы и не проследить за комарами?

Комары летели по прямой, а мне приходилось выписывать зигзаги, обегая

препятствия, которые нельзя было перепрыгнуть, и перепрыгивая те, которые

нельзя было обежать. Как раз пошли индивидуальные коттеджи, и мне пришлось

пересекать цветочные клумбы, грядки с петрушкой и сельдереем, морковкой и

луком, перцем и картошкой. Хорошо еще, что никого из хозяев не было рядом,

и меня сопровождал разве что лай случайных собак, напуганных моим внезапным

появлением. Но я уже не видел, вспыхивают ли в ответ на этот лай окна домов,

и выбегают ли из них с двустволками в руках взъерошенные заспанные хозяева.

Бежать пришлось долго — до самой дальней окраины. И домик там стоял

неказистый — так, избушка лесника. Маленькое окошко в домике было раскрыто,

и комариный рой влетел туда. Я осторожно подобрался к другому окну,

большому, находившемуся правее открытого.

Внутри был вампир. Он лежал на высокой железной кровати с блестящими

никелированными шарами, в которых тускло отражался слабый свет одинокой

свечи, стоящей на грубо сколоченном деревянном столе. Лежал, широко разинув

рот и сложив руки на огромном брюхе. А над ним вились комары.

Зрелище было необычайным: комары выстраивались в цепочку и на бреющем полете

проносились над широко раскрытой пастью вампира. И каждый при этом сбрасывал

в нее капельку крови. Когда пасть наполнялась, вампир глотал и снова

открывал рот.

А мимо меня прогудел новый комариный рой.

«На поток поставили! — восхитился я. — Конвейер…» И тут же настроение

мое переменилось: «Чужими руками… то есть, хоботками кровь загребает!»

Ярость волной поднялась во мне, и я почти не помню — до того это все

произошло быстро — как разбил стекло, проник внутрь сторожки и пронзил

вампира, не успевшего даже подняться с кровати, осиновым колом. И только

после этого я заметил то, чего не смог увидеть из окна: в комнате на полу

стоял какой-то блестящий хромированными деталями электронный прибор,

ощетинившийся антеннами, на верхней крышке которого перемигивались красные и

зеленые светодиоды.

Прежде, чем вылететь из комнаты, все комары несколько раз облетали вокруг

прибора. То же проделывали и комары влетавшие в окно. Над прибором поэтому

крутились две серые спирали: одна по часовой стрелке, другая — против.

«Сам сделал, что-ли?» — подумал я. Но отделка была явно заводская, да и на

табличке под тумблером включения виднелась надпись, сделанная на непонятном

мне неземном языке. «Вот и весточка оттуда» — протянув руку, я отключил

прибор.

Комары, словно избавившись от злого наваждения, победно запели — их

тоненький звон тотчас наполнил всю комнату — и радостно вылетели в окно,

навстречу свободе.

(Конец.)

*

*

Я  М  Ы

Низкие свинцовые облака, несмотря на свою тяжесть, быстро неслись по небу,

утюжа прижимающуюся к земле чахлую растительность. Хоак Гвин выбросил на

поверхность последнюю на сегодня лопату земли и остановился, вытирая пот.

Яма получилась очень хорошей, и умиротворенность охватила все его существо.

Значит, его работа угодна богам.

Он вылез на край, прихлопал свежевыброшенную землю и осмотрелся по сторонам.

Некоторые из соседей еще работали: мелькали лопаты, вылетали на поверхность

кучечки земли. Другие уже стояли, отдыхая, или сидели на корточках возле

своих Ям.

Хоак Гвин не торопился вылезать: он еще раз осмотрел внутренность Ямы. В

некоторых местах поверхность уже остекловалась, в других стеклянная корочка

начала разрушаться и сквозь нее прорастали длинные густые пушистые иглы

монокристаллов. Чуть пониже чередовались желтые, красные и оранжевые слои,

левее их проглядывало плотное — не оцарапаешь ногтем — синевато-зеленое

ядро, дальше шла бело-черная крапинка, низ весь был заполнен черно-красным.

Наверху же вся выброшенная почва была однотонного ровного серого цвета,

рассыпающаяся под пальцами легкой золотой пылью. Все как будто было в

порядке, но объяснить, почему он так подумал, Хоак Гвин бы не смог. И как

должно было быть — тоже. И что означают все эти слои, полоски, крапинки,

ядра и их цвета. Ему просто показалось, что все в порядке и, опершись о

лопату, он вылез из Ямы привычным движением, доведенным до автоматизма за

многие-многие дни, проведенные здесь. Подошел сосед — Поап Таш.

— Много вырыл? — поинтересовался он — обычный стандартный вопрос, вроде

«Как поживаете?» или же «Не правда ли, хорошая погода сегодня?»

— Как обычно, — пожал плечами Хоак Гвин и оперся о лопату всеми четырьмя

руками.

— У Вето Гна чужого поймали, — сообщил сосед. Хоак Гвин вздрогнул:

— Копал?

— Нет, засыпал.

И обоих синхронно передернуло от той мысли, что существуют на свете

сумасшедшие, которые не могут найти себе места, ходят неприкаянно по земле и

засыпают чужие Ямы.

— А зачем, зачем он это делал? — переспросил Хоак Гвин, понимая, что

вопрос его останется без ответа.

Поап Таш пожал плечами.

— Вето Гна спрашивал его, но он молчит. Странный он какой-то Не наш: никто

его не знает.

— Да, такое мог сделать только чужой.

— Понятно было бы, если бы он стал копать, — продолжал Поап Таш.

— Понятно, — кивнул Хоак Гвин, — значит, у него нет своей Ямы.

— Но засыпать, — продолжал Поап Таш, — это совсем непонятно. Вето Гна

поразил его, — сообщил он, чуть помедлив, — он лежит у него на заднем

дворе. Ты можешь посмотреть, если захочешь.

Хоак Гвин кивнул. Конечно, он обязательно сходит. Не сегодня, конечно, и не

завтра — попозже. Но обязательно сходит.

— Это у него второй такой? — спросил Хоак Гвин.

— Третий.

— Не везет Вето Гна. Они заполонят весь его задний двор. Что он будет

делать?

— Построит новый. У него лучшая Яма.

Оба опять замолчали. Хоак Гвин вспомнил, как — в прошлом году, кажется?

— или уже несколько лет прошло с тех пор — утром тоже обнаружил в своей Яме

чужого. Но тот копал.И лопата у него была какая-то необычная — с почти

прямой ручкой, очень твердой на ощупь. Но остальное все было понятно — он

копал, хотел сделать Яму своей. Но не успел. Хоак Гвин тогда тоже поразил

его и оттащил на задний двор. Он так и стоит там с тех пор — холодный,

высохший — наверное, пустой внутри. Но других больше не было.

— Почему они не могут копать свои Ямы?! — вырвалось у него.

Поап Таш понял — у него тоже был подобный случай и думали они об одном и

том же. Может, не совсем одинаково, но схоже.

— Наверное, они просто не могут Начать. Не знают, где, и как, и что для

этого нужно. — А мы знаем? — спросил Хоак Гвин. Он даже сам испугался

своего вопроса — так неожиданно он у него вырвался.

Поап Таш пожал плечами:

— Должны знать. Всякий Начинающий Копать Яму должен знать, как это делается

— где выбрать для этого место, каким должно быть место, какую брать лопату,

поливать землю в этом месте или нет и что говорить при первых ударах по

лопате.

— А давно что-то у нас никто не Начинал, — произнес Хоак Гвин.

— Давно, — согласился Поап Таш, — я что-то не припомню.

— А как же Начинать?

— А зачем тебе? У тебя ведь есть своя Яма?

— Ну а вдруг с ней что-то случится?

— Что? Что с ней может случится, если ты будешь каждый день ее копать?

— Тоже верно, — согласился Хоак Гвин. — Но я все равно беспокоюсь… Этот

чужой, что хотел засыпать Яму Вето Гна…

— Да, он тоже выбил меня из колеи, — согласился Поап Таш.

— И я не могу вспомнить, как Начинать.

— А зачем? Ты ведь копаешь. Если вдруг что-то случится с твоей Ямой, ты

вспомнишь, как Начинать.

— А если не вспомню? — продолжал настаивать Хоак Гвин и вдруг замолк,

похолодев. Если не вспомнит — ему придется точно также пытаться залезть в

чужую Яму и начать копать ее. И его будут выгонять хозяева Ям, а потом

кто-то обездвижит, поразив его. И придется стоять у кого-то на заднем дворе,

сохнуть, пока не иссохнешь полностью. А потом…

Он вздрогнул. Что потом? Этого не знал никто, приходилось только

догадываться. Но каждый догадывался как мог.

В памяти была пустота. А ведь он много раз видел тех, что стояли на заднем

дворе у многих. Куда они потом деваются? Хоак Гвин спросил.

— Не знаю, — отмахнулся Поап Таш. — Зачем тебе это надо? Что-то ты

любопытный стал в последнее время, много вопросов задаешь. Яма этого не

любит.

Хоак Гвин испуганно покосился в сторону Ямы. Его Яма никогда и никак не

реагировала на его слова. Как ей может понравиться или не понравиться

что-то? Не путает ли его Поап Таш?

— Я ничего не помню, — медленно произнес он. — Ничего. Как я Начинал

Копать Яму — а может, я не начинал ее? Может, я захватил чью-то? Или моя

мне досталась по наследству…

— Пойдем в деревню, — предложил Поап Таш. — Успокойся. Все ведь хорошо: у

тебя есть своя Яма, дом, жена, дети. Ты хорошо копаешь, каждый день, от

рассвета до заката. Соседи на тебя не обижаются, Яма тобой довольна.

Он говорил что-то еще, но Хоак Гвин уже не слышал. Он все никак не мог

понять: разве Яма живая? Ведь ее копаешь в земле. Живое — это в чем течет

кровь.. Оно дышит, двигается. А Яма…

Они шли к деревне. К ним по пути присоединялись остальные и скоро колонна

втянулась на улицу деревни и тут же рассосалась по своим домам.

В доме жена молча поставила перед ним на стол горшок с едой. Хоак Гвин, хоть

и был голоден, есть не начинал. Новая мысль обеспокоила его.

— Жена, — позвал он. Та молча подошла и встала у стола. — Где ты берешь

еду?

Она испугалась: — Ты никогда не спрашивал об этом…

— Скажи, — настаивал Хоак Гвин.

— В Яме…

Хоак Гвин повернулся и окаменело посмотрел на жену. Он знал, конечно, что

каждую ночь она ходит за едой, но что она ходит к Яме…

— Расскажи, — потребовал он.

— Я… иду ночью, — запинаясь, начала жена, — к Яме, опускаюсь в нее…

или наклоняюсь… Там, на дне, лежит Еда. Я беру ее и ухожу домой.

— А как ты находишь нашу Яму? — спросил Хоак Гвин.

— Какую нашу? — не поняла жена.

— Ну, так ведь там на поле много Ям, — растолковывал Хоак Гвин.

— Не-ет, — растерянно протянула жена, — там только одна Яма… наша…

— Так ведь ночью же темно, ты можешь не увидеть чужих Ям… — продолжал

объяснять Хоак Гвин и вдруг замолчал. Она бы упала в чужую Яму, если бы не

видела их.

— Расскажи, как ты идешь, — потребовал он.

— Выхожу из деревни и все время иду прямо…

Прямо. Он вспомнил, по какому извилистому пути приходится добираться ему до

своей Ямы, огибая чужие… А она идет прямо. Она упала бы в чужую Яму,

обязательно, если бы шла прямо.

Он принялся есть, покачивая головой. Еда была, как обычно, ни сладкой, ни

горькой, ни кислой, ни пресной, ни острой, ни соленой. Вкусная, сытая,

плотная, но легко проминающаяся под языком и зубами.

Поужинав, Хоак Гвин лег спать. Жена, немного повозившись, легла рядом,

испуганно дрожа: ее разволновали вопросы мужа. Чтобы успокоить ее, Хоак Гвин

привлек ее к себе и принялся нашептывать что-то, бестолковое и незначимое.

Скоро она уснула. А Хоак Гвин лежал еще некоторое время с открытыми глазами

и думал. Потом уснул и не слышал, как жена встала и вышла из дома, а потом

вернулась и опять легла.

Утром он снова взял лопату и вышел на улицу. Изо всех домов выходили мужчины

с лопатами и, двигаясь по улице, стягивались в колонну. Хоак Гвин

здоровался, перебрасывался репликами с друзьями и знакомыми, потом замолчал

и, также молча, дошагал до своей Ямы.

Его Яма лишь намечалась в земле неглубокой впадиной — другие стояли в своих

Ямах кто по колено, кто по пояс, а у кого-то торчала только одна голова.

Но кое-кто, подобно Хоак Гвину, вынужден был начинать почти с самого начала.

А Улой Торм вообще не смог найти свою Яму. Он бродил между копающими,

сосредоточенно глядя себе под ноги, иногда оглядывал по сторонам — все

надеясь отыскать свою Яму. Но Ямы не было. Кто-то посматривал на него с

испугом, кто-то — с сочувствием, кто-то злорадно, кто-то — и с ненавистью,

а кто-то — печально, понимающе. Улой Торму предстояла нелегкая жизнь. Хорошо

еще, если он вспомнит, как Начинать Копать Яму. А если нет? Тогда он

попытается захватить чью-то. А чью? И возможные кандидаты, к которым каждый

причислял себя, поглядывали на него с ненавистью. Все боялись за себя.

Хоак Гвин посмотрел на Улой Торма долгим взглядом, в котором было все: и

недоумение, и сожаление, и опаска, и понимание. И вопрос: почему? Почему

Улой Торм не нашел сегодня свою Яму? Куда она делась? Но сегодня Хоак Гвин

работал молча — впрочем, как всегда, хотя мог иной раз отложить в сторону

лопату, подойти к соседу и перекинуться с ним парой фраз. А сегодня никуда

не отлучался от своей Ямы, иногда только взглядывал на бродящего Улой Торма,

потом перестал делать и это и все копал и копал, скоро выбрасывая наверх

тяжелый грунт, в котором преобладали голубые, синие, сиреневые и фиолетовые

тона, скользил легким взглядом по серому порошку пыли, в который грунт

превращался, едва пересекал невидимую границу края Ямы, и молчал.

К вечеру он закопался в полный рост и выбрасывал почву, держа лопату

вытянутыми руками.

— Ого! — поприветствовал его подошедший Поап Таш, — у тебя, наверное,

глубже всех сегодня получилось… Вылезай, уже вечер.

Хоак Гвин остановился, вздохнул и вытер пот ладонью. В глубине темно-синей

стены перед его глазами вспыхивали маленькие золотистые и серебряные

искорки, как бы подмигивали ему.

Поап Таш помог выбраться из Ямы, и теперь они стояли рядом, озирая все Поле.

— Улой Торм смог Начать, — сообщил Поап Таш.

— Хорошо, — обрадовался Хоак Гвин, — значит, он останется с нами. — А

потом подумал: почему хорошо? Почему этому надо радоваться? А если бы он…

ушел? — И словно ледяная струя сквозняка обвила вокруг его сердца. Потом

она исчезла, и осталось лишь приятное тепло радости от того, что Улой Торм

остается с ними.

— Роум Беш исчез, — продолжал Поап Таш. — И Яма его тоже.

Хоак Гвин почувствовал, как новая холодная струя обдала его снизу доверху.

— Поглотила… — прошептал он. Поап Таш кивнул.

— Я не стал говорить этого слова — чтобы ты не испугался сразу, не замер.

Уорм Пос замер. Он был рядом с Роум Бешем и, наверное, видел, как все было.

Яма сдвинулась с одной стороны и исчезла сразу по всей глубине.

— Так исчез Було Вон, — прошептал Хоак Гвин.

— Да. А Азан Пик был поглощен снизу — дно Ямы поднялось и заполнило его

собой.

— Бурн Стера выбросило из Ямы, — припомнил Хоак Гвин.

— Да. А Азан Пика поглотило. Труо Кла закрыло сверху, когда сомкнулись края

Ямы. Говорят, он еще стучал и кричал оттуда, пытался прокопать лопатой,

потом замолк.

Они замолчали тоже, вспоминая тех, кого поглотило за последнее время — за

год? за тысячелетие? — Каждый день был похож один на другой, и время просто

не имело значения. Важны были лишь Ямы, их надо было копать каждый день,

другого занятия не знал никто, и никто не искал себе другого. Зачем? Разве

можно бросить свою Яму? Таких сумасшедших не было. Где брать Еду, если не

копать Яму? А семья — жена, дети — что будет с ними? Нет, надо было сойти

с ума, чтобы перестать копать. Те, что бросали копать — они ушли, исчезли,

и них забыли, помнили лишь то, что надо копать, чтобы жить, чтобы тебя

уважали соседи. Пусть не со всеми удается перекинуться парой слов — пока

идешь в колонне от Ямы к Яме — вечером и утром, но достаточно, чтобы они

видели: ты здесь, ты рядом, ты снова идешь копать свою Яму и с тобой все в

порядке. Иногда можно сделать перерыв, оставив лопату в Яме, обойти

знакомых, поздороваться, обменяться новостями — что случилось за день и за

ночь, — но лучше не высказывать особой радости или огорчения, все надо

вспоминать ровно, спокойно, беспристрастно. Может быть, от этого и ничего не

произойдет, но мало ли… Кто знает, почему вдруг утром исчезает Яма и

человеку приходится весь день искать ее, а потом начинать копать новую, или

пытаться захватить чужую — если забыл, как начинать.

И те, которых поглотило — молчали ли они, или же пробовали высказать свое

отношение к происшедшему или услышанному? — говорили что-то такое? А может,

ничего и не говорили, а только думали. А может, и не думали. Может, это ни

от чего и не зависит — ни от разговоров, ни от молчания, ни от поступков,

— а просто все происходит чисто случайно, значит, как себя ни веди, а ты не

способен убежать от подобного — от того, что ты можешь днем исчезнуть

вместе со своей Ямой, или утром не найти ее. Или ночью жена придет с пустыми

руками и скажет, что сегодня Еды не было. Лежи тогда и гадай, не спи

— появится Еда на следующую ночь или нет. Такие случаи тоже бывали, хотя и

очень-очень редко. Если Яма была в порядке, то Еда тоже появлялась там

каждую ночь.

Хоак Гвин, хотя с ним пока не произошло ничего страшного, тоже почти не спал

эту ночь. Прислушивался, как сопели детишки — как обычно, когда он пришел

вечером, они уже спали: и утром, когда он уйдет, они еще будут спать, — как

ушла и потом вернулась жена — принесла Еду.

И не спал почти, но и спать не хотелось — утром встал бодрый, молча поел,

погладил жену по голове и вышел, взяв лопату.

Сегодня Яма поражала его обилием розовых тонов и оттенков, с прожилками и

крапинками, слоистых и сыпучих. На этот раз вкопаться глубоко не удалось

— Яма получилась едва по пояс, может, чуть глубже. Он копал и копал,

вгрызаясь в землю и лишь иногда, останавливаясь отдыхать, окидывал усталым

взглядом знакомый ландшафт, думал: «А что за пределами взора? Там, где уже не

видно?»

День прошел спокойно, ничего особого не случилось — вообще ничего не

случилось, ничего не произошло и даже Поап Таш, подойдя вечером, ничего не

сказал. Новостей не было, все копали.

Вечером дома все тоже было как обычно.

Утром начался хаос. Несколько человек не нашли своих Ям — но это еще

ничего, так бывало и раньше и в конце концов все как-то улаживалось. Но

произошло и то, чего никогда не было — появились незанятые Ямы. И

неизвестно было: то ли Ямы появились самопроизвольно, что было совсем уж

невероятно, невозможно, немыслимо — потому что Ямы не могут появляться сами

по себе, — то ли их хозяева просто не пришли сегодня утром. Но никто не мог

сказать, кого из его соседей сегодня нет — все как будто присутствовали как

всегда… Значит, произошло невероятное: Ямы появились сами собой,

самопроизвольно, спонтанно, ниоткуда. Они были аккуратно ровные, неглубокие,

одинакового сребристого цвета… Никто не хотел занимать их — даже те, чьи

Ямы исчезли сегодня. Некоторые из них пытались захватить чужие — и хозяева

выбрасывали их, почему-то не трогая, не поражая, а те с воем лезли и лезли

снова в чужую Яму. Обнаружилось и несколько сумасшедших, пытавшихся засыпать

чужие Ямы, да еще тогда, когда в них находились хозяева. Этих обездвижили

сразу же и поставили потом у крайних Ям. лицом к светилу. Один — видно,

совсем обезумев, — принялся засыпать одну из серебристых Ям. У него ничего

не получилось: почва падала внутрь Ямы и исчезала, превращаясь в такую же

серебристую пыль, что покрывала все дно Ямы, но глубина ее не уменьшилась.

Этого не тронули и он ушел куда-то в сторону от деревни, бросив лопату. К

вечеру, однако, опять все как-то успокоилось: все из оставшихся начали копать

новые Ямы, но серебристые не исчезли и продолжали сверкать в глаза, едва

кто-то проходил мимо них. Поэтому проходящий, косясь, ускорял шаги. Что-то

надвигалось. Хоак Гвин почувствовал, как его охватывает состояние тоскливого

ожидания. И он знал, что другие испытывают почти то же самое.

Ночью, когда пришла жена, Хоак Гвин ощутил, что земля мелко-мелко трясется.

Тихо звенела посуда, раскачивались занавески, скрипела кровать… А

прислушавшись, ему показалось даже, будто из глубины земли доносится

далекий-далекий глухой гул. Так продолжалось до самого утра.

Утром, придя на Поле, все остановились у его края, не решаясь ступить

дальше. Ям не было. Ни одной. Вместо них вздымались разноцветные Холмы.

Все стояли молча. Никто не решался начинать работу. Все это было так

необычно… и все же особых волнений никто не испытывал — будто все давно

уже ждали чего-то подобного. К тому же Холмы были даже как-то узнаваемы

— каждый из них был в точности на том же месте, где была Яма каждого. Но все

равно, все стояли, как бы привыкая. Потом кто-то — Хоак Гвин не разглядел,

кто, тот был слишком далеко от него — взобрался на свой Холм и принялся

сосредоточенно копать, сбрасывая с него грунт. Тогда уже и остальные,

подтянувшись, и даже немного обрадовавшись, полезли каждый на свой Холм и

так же молча, как всегда, погрузились в работу — принялись срывать вершину

Холма лопатами, бросая вниз разноцветную почву, которая, едва достигая

поверхности, рассыпалась в светло-серую серебристую пыль…

Хоак Гвин работал, стиснув зубы, как работал и раньше, и только в голове его

крутилась неявно выраженная мысль о том, что теперь уже никто не может быть

засыпан в своей Яме…

Вечером к нему, как обычно, подошел Поап Таш, но не спросил, как бывало

раньше, много ли он вырыл, и не заглянул в Яму, которой теперь не было

— все было видно и так. Он только остановился рядом и сказал, что Тиот Тот

исчез, провалившись внутрь своего Холма…

*

*

К О Л Л А П С А Р

Степан лежал на диване и читал газету как раз в тот момент, когда щелкнул

замок двери и в квартиру ворвалась Люся.

— Ты посмотри, какая прелесть, — восхитилась она.

«Чего это вдруг?» — подумал Степан. Обычно возглас жены, застававшей его в

таком положении, был несколько иным.

Но восклицание относилось не к нему. Даже не глядя на Степана, Люсина (она

настаивала, чтобы ее называли именно так) развернула из бумаги и поставила на

полированный стол высокую хрустальную вазу.

«Еще одна, — уныло подумал Степан, — а когда конец будет?»

— Ты посмотри, это же черный хрусталь! Большая редкость, — авторитетно

заявила Люся тоном знатока, — и всего за сто рублей. Представляешь, я эту

вазу прямо с рук купила. Такой интеллигентный мужчина, наверное, тайный

алкоголик — мешки под глазами и все такое. Пахнет от него чем-то. Кочегаром

работает, что ли. Ну я и взяла.

«А разве бывает черный хрусталь? — подумал Степан и сказал:

— И не жаль тебе его? Что ему теперь жена скажет?

— А он и не женат вовсе, может, от него жена ушла, вот он и запил. А если и

не ушла, то уйдет. А если не уйдет, то дура будет. Попробовал бы ты у меня

запить.

Степан вздохнул и посмотрел на вазу. «Запьешь тут. Вся зарплата на хрусталь

уходит. Сколько же ей еще хрусталя надо? И что будет, если все в квартире

станет хрустальным?» Степан представит себе хрустальные полы, не

поскользнуться на которых нельзя, хрустальные простыни и подушки, внутренне

плюнул и посмотрел на вазу. «Или это у нее от хрустальных башмачков Золушки?

— мелькнула мысль. — Все принца ищет? Неудовлетворенная романтика.»

То ли свет падал на вазу таким образом, то ли по какой другой причине, только

светилась ваза изнутри, неярким таким темноватым светом, словно хрусталь

был с чернинкой. Но если особенно не присматриваться, этого можно было бы и

не заметить. «Почему черный хрусталь? Обыкновенная хрустальная ваза. Может,

это внутри нее пыль осела. Надо сказать, пусть протрет» — думал мужчина.

Люся достала из серванта нисколько рюмочек и вазочек.

— Посмотри, как они чудно гармонируют! — восторгнулась она, — как будто из

одного гарнитура! — и умчалась на кухню.

Степан молчал. Да и что он мог ей сказать, даже если она была бы тут? Говорил

он ей уже не раз. И все без толку. И куда он смотрел раньше? Да нет, не была

она такой.

«Хрусталь, всюду хрусталь, — снова подумал он, — скоро сам зазвенишь. Рюмки

хрустальные, люстра. Хорошо хоть стекла в окне не хрустальные».

Он посмотрел на люстру. С люстрой что-то творилось. Именно это шевеление над

головой и заметил Степан, подумав о люстре.

Хрустальные подвески тысячной люстры вытянулись в сторону новой вазы, как бы

притягиваясь ею. «Рыбак рыбака видит издалека, ворон ворону глаз не выклюет,

— пронеслось в голове у Степана, — магнитит, что ли?» Со стола пронесся

тихий звон. Степан мигом взглянул туда. Ближайшая рюмочка, придвинувшись,

уткнулась в бок вазы. Еще мгновение — и она с тем же легким звоном распалась

на несколько кусков и исчезла, поглощенная вазой. Ваза в этот момент озарилась

слабой вспышкой, после которой вроде как еще сильнее сгустилась тьма в глубине

вазы. И эта тьма словно начала уже покидать пределы вазы.

Степан сидел и удивлялся своему безразличию. Ему почему-то было все равно,

как будто так и должно быть. Его не волновало, что все силуэты предметов

сильно исказились: все вещи тянулись к вазе. Выпучился бок полированной

стенки, угол телевизора длинно заострился и уже почти достигал края вазы.

Исчезал, тая, рисунок ковра: шерстинки с него, слетая стайками мелких мошек,

устремлялись к вазе и исчезали в ней.

И внутри себя Степан ощущал пустоту. Пустота эта, все увеличиваясь и

разрастаясь, занимала место Степановой души. «Кому и зачем это нужно? — думал

Степан. — Работали, покупали. Были бы дети — может, переколотили бы это

хрустальное царство?»

В комнату, видно, привлеченная незнакомым шумом, вбежала Люся, ахнула,

всплеснула руками, кинулась к вазе, — нет, ее притянуло к вазе, тоже сильно

исказив и деформировав, поднимая в воздух. А ваза стояла на столе, все больше

чернея и распространяя вокруг себя всплески темного света, когда в нее

что-нибудь попадало.

Исказились уже и стены комнаты, ее пол и потолок, замыкаясь в одной точке

— горловине вазы. И Степана неудержимо потянуло вместе с диваном в медленно

наливающийся чернотой сгусток мрака.

Черная дыра разрасталась.

*

*

ОТВЕТСТВЕННЫЙ  ЗА  МИР

Его назначили Ответственным за мир. Он не хотел этого — желал творить

самостоятельно, но что поделаешь — не могут же доверить сразу после окончания

института создание нового мира — неизвестно еще, что получится. В курсовых

вроде бы все выходило как следует, но то ведь лабораторные условия, а что

будет в реальных? Так что сначала надо поработать Ответственным, показать,

чему тебя научили, и как ты усвоил полученные знания, умеешь ли ты вывести

Разумный Мир на твердую дорогу, к процветанию (не путать с зацветанием!), а

потом можно приниматься и за самостоятельную работу — твори, сколько душе

угодно — в рамках необходимого, разумеется и в соответствии с генпланом,

типовым проектом и сметой. А то вдруг захочется тебе новый мир создать, а на

этом месте как раз предусматривалось транспортную магистраль в другую

галактику проложить — что тогда? Что-нибудь сносить придется. И хорошо если

разумных существ в твоем новом мире еще нет, а то это вроде как Страшный суд

будет.

Вообще работа Ответственного давала большой практический результат

— прошедшие через нее меньше совершали ошибок. Ну и также теряли несколько

свою горячность — поработай-ка несколько миллионов лет на исправлении чужой

эволюции — захочется ли самому экспериментировать? Особенно если знаешь, что

и в твой мир обязательно назначат Ответственного, и он будет потом исправлять

все твои огрехи, которые ты хотел выдать за новое слово в миротворчестве. Так

что все рассуждения о метановых цивилизациях и сернокислотных океанах, в

которых плещутся счастливые гуманоиды, абсолютно не имеют под собой реальной

почвы и являются скорее студенческим байками, фольклором из цикла «Смешные

случаи на уроках». Мир устроен несколько более скучно, чем нам всем хотелось

бы, зато нет беспокойства, что, летя куда-нибудь в другую галактику, попутно

попадешь в облако антивещества. Хорошее антивещество на дороге не валяется!

Разумеется, есть такие экспериментаторы, которые готовы всю жизнь просидеть

над своим миром, поддерживая в нем равновесие, боясь отойти даже на пару минут

перекусить или поодеколониться, ибо тогда не разберешь, что же там все-таки

было сотворено, а что появилось спонтанно, в результате всяческих случайных

флуктуаций и артефактов? Но наша речь не о тех. Если есть хороший аналог,

зачем придумывать нежизнеспособные экспериментальные схемы? Что, это науку

двигает? Не двигает это науку. Разве это дело — создать цивилизацию на

кремниевой основе, а потом удивляться, «чего они это все, как каменные?»

Можно, можно сделать и на кремниевой, но кто, кроме самого творца, согласится

сидеть рядом с ней и постоянно вдыхать в глиняные чудовища жизнь. Да и самому

создателю это скоро надоест, особой ценности такие эксперименты не имеют. Но

даже если Жизнь создана вполне жизнеспособная, могущая самовоспроизводиться,

хлопот с ней все-таки много. Тут вступают в силу другие три фактора. Трудно же

с самого начала предусмотреть все заранее, что-нибудь да упустишь. То

эксцентриситет орбиты превысишь, а слишком большая эллипсообразность орбиты

еще никого до добра не доводила: разве это жизнь, если она вынуждена прозябать

во время длиннющей зимы, затем сгорать (не от стыда — от стыда в это время

Творец сгорает) во время не менее длиннющего лета? Или расстояние до светила

— тоже некий оптимум должен быть. А тектоническая активность — захочешь,

чтобы вулканы скорее отдали содержащиеся в магматических породах газы, а они

так заизвергаются, что их потом не остановишь. Да и это ведь еще то, что лежит

на поверхности — не рассматривая, например, такие случаи, когда жизнь вдруг

оказывается созданной в системе двойных солнц, а во Вселенной в основном

только такие и встречаются. Но это легко различимое, видимое простым глазом.

А вот как быть, например, с продолжительностью митоза? или постоянность

генезиса? мутантные способности организма? Это все всплывает в процессе

эксплуатации мира и, как правило, в самый неподходящий момент.

А в институте таким тонкостям не обучали, или обучали, но ознакомительно

— всего-то за пять лет все равно не дашь, при всем желании. К тому же многое

еще не исследовано. Вот и приходится исправлять как будто бы совсем новенький

и хороший мир. А как исправлять? Наскоком не получается, пробовали уже.

Создавали службу мировых Инспекторов. Прибудет такой Инспектор на планету, в

такой вот недавно созданный мир, посмотрит, покрутится, увидит какие-то

отклонения от проекта, исправит — и полетел дальше. А мир продолжает

развиваться дальше, с незамеченными инспектором отклонениями. Глядишь

— накапливаются новые изменения, да в таком количестве и такие, что от

первоначального замысла почти ничего и не остается. Опять исправлять надо. А

там уже и разумная жизнь появилась. Это хорошо, если ее еще нет — тогда

проще: сделал пару катаклизмов, перетряхнул климат, изменил ось наклона

планеты — неприятно, да ничего, неразумные существа переживут. А если кто-то

из них и вымрет, не выдержит таких пертурбаций, тоже ничего страшного — можно

создать других, более совершенных. А вот если разум уже есть? Тут тогда

большая осторожность требуется. Хорошо, конечно, когда на планете ученые уже

есть — они всегда объяснят, почему все вдруг началось и потом так же

неожиданно кончилось. Скажем, введут новую константу. Объяснять ведь гораздо

легче, чем творить самому. А вот если нет их еще? Обязательно же неразумные

сограждане выдумают бога-творца. И попробуй потом объясни — если застанут

тебя к тому же на месте преступления, что ты не бог-творец, а всего-навсего

Инспектор? Ведь не поверят. По воде ходишь? Хожу. Камень, который поднять не

можешь, можешь сотворить? Могу. Ну а как насчет того, чтобы пятью хлебами

накормить семь тысяч человек? Со всем нашим удовольствием: помещаем икринки в

инкубатор ускоренного развития и через пару минут на каждого будет по три

рыбы, а если они атлантические селедки, то и — по пять. И никто ведь не

верит, что это является миллионолетним плодом развития твоей цивилизации или

твоей долгой тренировки, недоеданием в детстве и недосыпанием в юности.

Вот и пришлось от службы Инспекторов отказаться. Ввели вместо этого новую

штатную единицу — Ответственный за мир — и утвердили его должностную

инструкцию, согласно которой должен жить Ответственный на планете до тех пор,

пока не выведет он образовавшийся на ней разум на такую дорогу к будущему и

не доведет его до такого места, с которого назад уже не вернешься, а в

сторону свернуть — совесть не позволяет. Смог это сделать — пожалуйста,

получай свой диплом с квалификацией мастера-творца и твори новые миры уже

самостоятельно, но строго по проекту.

Вот и назначили нашего недавнего выпускника МИИТа — мирового института

инженеров-творцов — Ответственным за мир.

Ничего мир попался — не лучше и не хуже других — обычный мир, каких много.

Строительного мусору, правда, многовато в окрестностях навалено, но это тоже

как обычно. И с благоустройством туговато. Но новый Ответственный творчески

подошел к мусору — соорудил из него пояс астероидов, сделав таким образом

запас материала для детского технического творчества разумных существ новой

системы, когда они захотят соорудить из этого материала что-нибудь для себя

полезное, запустил пару комет — для зарождения астрономии на ранней стадии

развития цивилизации. А остальные пылинки, которые попались по дороге,

организовал в метеорные рои, дабы услаждать взор влюбленных падающими

звездами.

Сделал он это и заскучал поначалу — мир-то на периферии Галактики попался,

никаких развлечений на много световых лет вокруг. А покидать нельзя: вдруг что

случится? Правда, вскоре веселее стало, эволюция началась. Забулькал

первичный бульон, в меру посоленный, заплавали в нем комочки протоплазмы. И

Ответственный таким же комочком в бульоне плавал — правило такое есть, чтобы

принимать Ответственному форму, которая соответствует господствующему виду. А

то что из этого получилось: сидит на берегу первичного океанного бульона

человек во фраке и цилиндре и камушки в него бросает — для ускорения

эволюции. Любой, кто посетит планету, сразу же поймет, что дело нечисто, да

еще захочется ему вмешаться. Потом не оправдаешься. Примут за творца и

навесят всю ответственность. Лучше уж протоплазмой плавать.

Поплавал так Ответственный, поплавал и на сушу подался. А то у него от воды,

пусть даже и теплой, насморк развиваться стал, а для насморка время еще не

пришло, лекарств не придумали. Глядя на Ответственного, и другие существа на

сушу потянулись: личный-то пример много значит.

На суше ему скучать не приходилось — знай только подталкивай эволюцию то с

одной стороны, то с другой, чтоб она, лентяйка и лежебока, на месте не

замерла. Ну, по эволюции-то у него всегда одни пятерки были. С динозаврами

вот только немного ошибся — думал, что смогут они претендовать на венец

творения. Но разве такой громадный венец на голове удержится? Пришлось

пересматривать свои взгляды.

Началась цивилизация и с нею неизбежные трудности. Хотя Ответственного и

предупреждали об этом, собственные впечатления были очень неприятными. Он-то

думал, что направить людей на нужный путь будет так же легко, как справиться с

динозаврами. Но если там помогло небольшое увеличение поля тяготения, то тут

наскоком никак не удавалось. Ответственный пытался становится во главе

государств и таким образом вести свой народ к светлому будущему, путем реформ,

но, пав несколько раз от руки наемных убийц, отказался от этого плана, решив

пойти по пути накопления постепенных изменений.

Сейчас он работал на большом автомобильном заводе в крупном городе одной из

стран Западного полушария — по местному обозначению. Он всегда находился там,

где его присутствие могло принести наибольшую пользу, где, как он чувствовал,

было опаснее всего, где его вмешательство было более необходимым. Раз уж он

решил изменять в первую очередь сознание людей, то работа ему предстоит еще

большая: сознание сопротивляется изменениям, потому что не хочет терять свою

самостоятельность.

Он стоял у заводского забора, за которым возвышались не дымившие сегодня

трубы, ждал своих товарищей и думал о постепенном накоплении изменений. А

пока ждал, посмотрел на солнце, прищурившись, убрал с него два самых крупных

пятна, и, заметив подходящую колонну, поправил под мышкой свернутый

транспарант, шагнул в общие ряды: шла демонстрация в поддержку мира.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *