ВИХРИ ВРАЖДЕБНЫЕ

Он стоял у стены полуразрушенной взрывом мазанки, уже не обращая внимания на

стужу, свои босые ноги и тонкое нижнее белье, оставленное ему после обыска.

Бывший студент-географ и теперь уже бывший боец революционной Красной армии.

Словно в насмешку, палачи нацепили ему на нос разбитое во время допроса

пенсне.

— Приготовились! — ясно и громко разносится в морозном воздухе команда.

Сухо клацают затворы винтовок…

Из-за близорукости он не видит лица солдат, сейчас для него все они, стоящие

напротив, слились в серую, дышащую ненавистью, массу. Выдержав эффектную

паузу, командир громко кричит:

— Целься!

«Психолог» — мелькает в голове студента.

— Пли! — вдогонку предыдущей звучит новая команда, перекрываемая треском

винтовочного залпа.

Он делает шаг вперед, наталкиваясь на огненные жала пуль, и падает на землю,

широко раскинув руки, словно стараясь прикрыть ее, растерзанную и

ограбленную, своей грудью.

— Пошли, братва, — спокойно говорит командир, поправляя сбившуюся набок

бескозырку.

— Похоронить бы надо, — несмело замечает кто-то.

Но морозная ночь и смерзшаяся земля отбивают охоту даже у самых сердобольных.

Постояв в нерешительности, солдаты отправляются вслед за командиром. Один

приотстает, несколько раз оглядывается, потом бежит к мертвецу. Это

неказистый пожилой солдат-пехотинец, в драной шинели и обледенелых обмотках.

Лицо его красно от мороза и ветра, глаза слезятся. Подбежав к студенту,

солдат переворачивает его на спину и, разорвав рубаху, торопливо шарит на

груди. Нитка маленького золотого крестика не поддается, он цепляет ее штыком

и рвет с остервенением. Завладев крестиком, в сердцах пинает тело, ворча:

«Интеллигенция…», и бросается догонять свой отряд.

*

А где-то за селом протяжно и горько выла собака, обращая свою невысказанную

боль к безразличной луне.

В лучшей хате за широким дубовым столом, уставленным богатой закуской и

бутылями с самогоном, сидели красные бойцы армии побеждающего пролетариата.

Уважающие себя гегемоны похрустывали крепкими бочковыми огурчиками,

конфискованными у зажиточного элемента. Над всей этой благодатью раздольно и

лихо неслось разухабистое «Яблочко».

*

— От Матюши уже два месяца ни весточки, — произнесла мать, с тревогой глядя

на дочь.

Та стояла у трюмо, старательно повязывая красную косынку, только что

вырезанную из скатерти. Матери было не жаль скатерти, но вид дочери в этой

тряпке претил ей.

— И кто это выдумал такую моду? — с укором заметила она.

— Ах, мамаша, как вы отстали от жизни! Весь Питер так ходит. Мне Иннокентий

Афанасьевич сказал непременно приходить на службу только в таком цвете.

Иннокентий Афанасьевич был председателем какой-то комиссии и начальником

дочери. Кроме того, он имел определенные виды на Машу.

— И от папы ничего нет, — продолжала сетовать мать.

Дочь вдруг вспыхнула в праведном негодовании.

— Об этом, мамаша, нам помалкивать надо! Он бывший царский офицер, а сейчас

вообще неизвестно кому служит.

— Нет, — качнула головой мать, — Саша — русский интеллигент и служить

может только России.

— Ах, оставьте, — продолжала гневаться дочь. — Меня из-за вашего

интеллигентского происхождения в КИМ не принимают. Сейчас это слово хуже

ругательства.

— Во все времена звание интеллигента было почетно в России, — возразила

женщина, отводя глаза в сторону.

— Сейчас не те времена.

— Горькое время.

*

— Тьфу ты, черт, в жизни не пил ничего более мерзкого, — поморщился

капитан, передавая солдатскую кружку поручику.

— Ничего, самогон сейчас самый удобный напиток, — ухмыльнулся тот,

— доступен, тело греет и в голову бьет.

Действительно, теплота от выпитого медленно распространялась по телу. У

капитана сегодня был трудный день: практически все время он не слезал с

седла, объезжая позиции роты. К вечеру Осташев даже почувствовал легкое

недомогание, потому и не отказался от предложенной поручиком Мицкевичем

чарки.

— Сковырнут нас завтра отсюда, — меланхолично заметил поручик, от нечего

делать раскладывая пасьянс.

— В германскую я на такой позиции против полка бы выстоял, — сквозь зубы

проговорил капитан. Его рота, прикрываемая бронепоездом, находилась в

седловине меж двух холмов. С тыла и справа ее прикрывала река, а слева

— бронепоезд.

— Немцы слабее были? — поднял бровь поручик.

— Нет, мы сильнее.

Осташев похлопал себя по бокам, разыскивая папиросы, которые оказались во

френче. Вместе с ними из кармана выпала фотокарточка. Подняв ее с пола,

капитан бережно поднес к глазам.

— Жена? — поинтересовался Мицкевич.

— Дети. Дима и Маша. Не будь их, может, и плюнул бы на все. А как подумаю,

что ими батраки и рабочие будут управлять, сердце кровью обливается. Это же

беда для всей Святой Руси, похуже всякого Чингисхана или Мамая. Нет ничего

страшнее взбунтовавшейся черни. До сих пор помню, как меня в шестнадцатом

чуть на штыки не подняли за то, что в атаку их призывал. Призывал, заметь

— не приказывал, как мне по должности положено, а призывал, словно я не

офицер русской армии, а, например, Минин или Пожарский. И ведь я не

реакционер, не монархист. До войны среди товарищей даже либералом слыл. Но

как увидел их перекошенные от ярости лица, увидел глаза, не видящие ничего,

кроме классового врага, услышал эти жуткие вопли, изрыгаемые провалами ртов:

«Бей его, рви, режь!», сам ненавидеть их стал.

Он хотел было еще сказать, что насилие порождает насилие, и это не философия,

а правда жизни. Но его слова были прерваны разрывом снаряда.

— И ночью покоя нет, — проворчал поручик.

Ввалившийся вместе с клубами морозного дыма вестовой доложил:

— Господин капитан, со стороны Коротаева показался противник числом примерно

с роту.

— Идите, — отпустил капитан прибывшего фельдфебеля и, обращаясь к

поручику, добавил: — Вот и дельце нам, Никита. Честь имею!

— Удачи, Александр Николаевич! — поручик торопливо застегивал мундир, шаря

руками по кровати в поисках портупеи.

*

К восходу солнца бой был окончен. Лишенный маневра под обстрелом артиллерии,

бронепоезд отошел, оставив пехоту. Рота Осташева частично отступила за реку,

частично была уничтожена. Сам капитан, накрытый фугасом около насыпи, лежал

нелепо подвернув ногу и уткнувшись лицом в залитый кровью снег.

— Офицер, — произнес матрос, ткнув тело носком ботинка. — А почему без

сапог?

Неподалеку, сидя на бруствере окопа, деловито сопел неказистый пехотинец,

примеряя снятую с убитого обувку.

— Товарищ комроты, глядите, что Прохоров у их благородия нашел, — подошел к

матросу один из солдат.

— Никак наш студент? — хмыкнул командир, разглядывая фотографию, поданную

ему солдатом. — Во, гад, как замаскировался, а уж я было подумал грешным

делом, что мы с ним погорячились.

— Уж будьте спокойны, товарищ Жмых, уж я эту интеллигенцию насквозь вижу,

— Прохоров поднялся и притопнул ногой, обутой в трофейный сапог.

*

*

ПОРЯДОЧНЫЕ  ЛЮДИ

Андрей Андреевич Коротков сидел в своем мягком удобном кресле, но состояние

комфорта и благополучия, всегда наполнявшее его в собственном кабинете,

медленно растворялось в тревожных мыслях. Он все еще вертел в руках снимок,

переданный ему невзрачным посетителем, и тупо его разглядывал. С точки

зрения высокого искусства, снимок не представлял собой ничего интересного,

но Андрея Андреевича он волновал. Волновал настолько, что даже тумблер

связи с приемной Короткову удалось найти не сразу, хотя за эти несколько

минут тот вряд ли мог переместиться со своего постоянного места. Когда же

это ему удалось и секретарша ответила привычным: «Слушаю вас, Андрей

Андреевич», он хмуро буркнул в микрофон:

— Ко мне никого не пускать, — и отключил связь.

За эти несколько минут ему удалось временно подавить в себе волнение и даже

найти силы расстаться со снимком; он положил фотографию на край стола,

ближе к незнакомцу и спросил:

— У вас, конечно, остался негатив?

— Конечно, — согласился тот.

Фотография, так повлиявшая на внутреннюю гармонию Короткова, была более чем

пикантна. На ней были запечатлены: Андрей Андреевич и Ира, Ирина Петровна,

жена директора коммерческого центра «Скиф» и непосредственного начальника

Короткова, причем оба они находились в костюмах Адама и Евы, еще не

познавших смертного греха, но в отличие от своих прародителей, наши герои к

этому греху прикоснулись, о чем красноречиво свидетельствовали их горячие

объятия. Снимок говорил сам за себя, но Коротков решил сопротивляться.

— Это фальшивка, — произнес он не очень уверенно.

— Я должен вас разочаровать, — равнодушно возразил посетитель. — Это

лишь один снимок из серии, снятых в тот же день. Но я не думаю, что увидев

даже один из них, муж этой дамы всерьез решит проводить экспертизу, тем

более, что у меня также есть фотографии вашего совместного с этой женщиной

посещения ресторана «Варна». В этом, конечно, нет криминала, но совместно эти

снимки должны произвести впечатление.

Не спрашивая разрешения, мужчина достал из кармана пачку «Примы», закурил

от зажигалки хозяина кабинета, наполняя и без того спертый воздух

непереносимым запахом горелой пакли. Андрей Андреевич поморщился, но

возражать не стал. В данный момент он думал о тех неприятностях, которые

могут возникнуть у него, если Игорь узнает о происшедшем. Перспективы не

радовали: возможно, Игорь и сам не отличался строгостью моральных устоев,

но терпеть связь жены со своим подчиненным, человеком, во многом ему

обязанным, не согласится никогда. Так что с работой в коммерческом центре

«Скиф» можно было расстаться, и, возможно, не только с работой.

— Я посмотрел снимок, и он меня заинтересовал, — признался Коротков, решив

наконец, что отрицать очевидное бессмысленно. — Сколько вы хотите за это?

Посетитель молчал, нагло ухмылялся и таращился на хозяина кабинета.

— Тысяча рублей, думаю, подходящая цена? — предложил Андрей Андреевич,

бледнея от негодования.

— За штуку?

— За всю партию вместе с негативами.

— Вы шутите, — усмехнулся клиент. — Здесь все снято довольно откровенно,

пусти я их в розницу по поездам, выручу больше. Но я порядочный человек…

— Сколько? — перебил его Коротков.

— Пять тысяч за этот снимок. Долларов.

— Что? А остальные?

— Об этом будем говорить потом, как только я получу деньги.

— Так я не согласен, — возразил Андрей, заметно нервничая.

Мужчина встал, затушил сигарету о край полированного стола и, направляясь к

двери, бросил:

— Я перезвоню завтра, у вас будет время подумать…

В четыре часа Ира ждала его возле входа в Центральный парк. Остановив

машину, Андрей дождался, когда женщина сядет на переднее сиденье, и, не

говоря ни слова, двинулся по проспекту.

— Куда мы едем? — поинтересовалась она, несколько озадаченная таким

началом.

Не отвечая на вопрос, Коротков достал из кармана фотографию и бросил ее на

колени Ирине. Она взяла в руки снимок и, рассмотрев внимательно, произнесла:

— Какая гадость, где ты это взял?

— Сегодня утром меня пытались шантажировать.

— Тебя? — Ирина удивленно хихикнула. — И что же они хотят?

— Денег.

Андрею показалось, что женщина вздохнула облегченно.

— Так дай им, чтобы они отстали.

— У меня нет таких денег, — начиная злиться, ответил Коротков. — У меня

нет пяти тысяч баксов.

— У тебя нет пяти тысяч? — изумленно спросила Ира.

— Сейчас нет, — поспешил сообщить Андрей.

— Найди.

Голос ее звучал холодно и твердо.

Коротков старательно глядел на дорогу и молчал.

— Найди, — настойчиво повторила Ира. — Займи, продай что-нибудь, но

Игорь об этом узнать не должен.

— У них несколько снимков, а еще есть негативы. Они не остановятся на этой

сумме, — издалека начал Андрей и, тяжело вздохнув, продолжил: — Мы оба

оказались в неприятном положении и было бы справедливо расходы по этому

делу поделить на двоих.

— Останови машину, — тихо, но по-прежнему твердо произнесла женщина.

— Что? — не понял Андрей и впервые за весь разговор поглядел в лицо своей

спутнице. Не только голос, но и взгляд ее был холоден.

— Останови машину, — повторила она.

Коротков подчинился.

— Тебе лучше заплатить эти деньги, иначе ты даже представить себе не

можешь, какие неприятности у тебя возникнут, — на прощание сказала Ира и

громко хлопнула дверцей машины.

Андрей Андреевич Коротков тоже был порядочным человеком, настолько

порядочным и интеллигентным, что в первый момент даже не смог подыскать

термин для этой женщины; когда же он нашел его, Ира была уже далеко. Он

сплюнул в сердцах, прошипел злобное ругательство и поехал по друзьям, в

надежде собрать необходимую сумму.

Выйдя из машины, Ира пошла по улице, взглядом ища телефон. То, что сообщил

Андрей, не удивило женщину, и даже снимок этот она уже видела сегодня утром;

ее возмутило поведение самого Короткова. Как же измельчал этот мир, где

деньги являются главным фактором во взаимоотношении людей и нет места

нормальным человеческим отношениям. Возле телефона-автомата Ирина

остановилась и набрала номер.

— Вас слушают, — ответил мужской голос.

— Я согласна, — глухо произнесла она.

— Это вы, Ирина Петровна? — обрадовался тот и, не дождавшись ответа,

сказал: — Что ж, я знал, что в конце концов так и будет. Давайте

встретимся в ресторане «Юбилейный», часов в семь. Вы согласны?

— Да. Как я вас узнаю?

— Я подойду к вам, — ответил незнакомец и положил трубку…

Такси затормозило у неказистого двухэтажного домика застройки шестидесятых

годов. Славик, а именно так представился молодой человек, подошедший к

Ирине в ресторане, расплатился с водителем и провел женщину по чистенькому,

ухоженному двору к себе в квартиру. Квартира была однокомнатная, обставлена

без лишнего шика, строго и изящно. Окинув взглядом обстановку возле

белоснежной кровати и улыбнувшись, Ирина заметила:

— Интересно.

— Что? — осведомился молодой человек.

— Интересно, как тебе в голову пришла эта мысль?

— Какая разница теперь, Ира, главное, она осуществилась, — ответил

Славик. — Просто мне повезло. Мне повезло сделать эти несколько снимков, и

я решил не упускать такой возможности.

— Конечно, — согласилась Ирина, расстегивая широкий кожаный пояс.

— Может быть, мы что-нибудь выпьем сначала? — предложил парень.

Она покачала в ответ головой:

— Потом.

Она поймала себя на мысли, что ей даже хочется скорее ощутить прикосновение

его горячих нежных губ…

Кубики льда тихо звенели, ударяясь о стенки бокала, коктейль был достаточно

крепок. Ирина потягивала его маленькими глотками и, лежа в постели, наблюдала

за парнем. Он закончил колдовать у бара и вернулся к ней с рюмкой коньяка в

одной руке и зажженной сигаретой в другой.

— Теперь ты доволен? — спросила женщина, когда Славик присел на край

кровати рядом с ней.

— Да, — признался он.

— А что будет с этими фотографиями?

— Возьми их себе, — предложил он, доставая из верхнего ящика тумбочки

толстый пакет.

Ира даже не притронулась к нему.

— Нет, — она покачала головой. — Так не пойдет. Завтра ты позвонишь

Короткову и потребуешь деньги. Зачем же отказываться от того, что само идет

в руки. Возьмешь у него пять тысяч, а фотографии и негативы уничтожишь

при нем. Он будет рад. Только четыре из них — мои.

— Две с половиной, — возразил Славик.

— Четыре! — твердо сказала она, и парень не решился с нею спорить.

*

*

КАК  Я  УСТРАИВАЛСЯ  НА  РАБОТУ

После того, как меня второй раз выперли из института, я впал в депрессию.

Полторы недели пролежал в комнате, никому не звоня, не отвечая на звонки,

и поддерживая свои силы последней банкой бразильского кофе. Когда и она

скоропостижно скончалась, отправившись в небытие вслед за рухнувшими

надеждами, я впервые задумался о цели своего земного существования.

Перспективы моей будущей жизни были настолько неутешительными, что я в

смятении встал с дивана и подошел к окну. А за окном бушевала весна,

светило солнце, торопливо катились машины, суетились прохожие, далекие и

беспечные, ничего не знающие ни обо мне, ни об обрушившихся на меня

огорчениях. И вот когда я, размышляя таким образом, дошел до наивысшей

степени возмущения, появился Пал Ваныч.

— Привет! Ты, я гляжу, совсем раскис, — заявил он удивленно, словно

ожидая обнаружить, что я буду радостным, как пингвинчик. Будь это кто

другой, я бы и не ответил, но Пал Ваныч — друг детства моего отца, и с

этим приходилось считаться, поэтому я неопределенно пожал плечами и изрек

сакраментальное: «Да так…»

— Одевайся, я тебе работу нашел, — распорядился Пал Ваныч.

— Какую работу? — попробовал я уточнить, но уже через мгновение, на ходу

застегивая рубашку, бежал по лестнице за Пал Ванычем. Минут двадцать мы

петляли по каким-то проулкам и закоулкам. Всю дорогу Пал Ваныч молчал,

ориентируясь по известным лишь ему приметам и только остановившись возле

двухэтажного малоприметного особняка, произнес: «Здесь».

— Жилищно-коммунальный отдел, — прочитал я надпись на табличке, — ну и

что?

— Ты до армии училище на кого заканчивал?.. На слесаря-сантехника. А здесь

как раз и требуются слесари-сантехники, — ткнул он пальцем в пожелтевшую

от времени бумажку, висевшую чуть пониже таблички.

Копаться в чужих сливных бочках и ремонтировать подтекающие краны мне не

хотелось, но боясь обидеть человека, принявшего столь ревностное участие в

соей судьбе, я смело шагнул в растворенную Пал Ванычем дверь.

— К главному инженеру иди — мировой мужик, — услышал я шепот в спину.

У двери, на которую мне указал Пал Ваныч, я еще раз остановился в

нерешительности, но спросить у кого-нибудь еще о работе не представлялось

возможным. Стул секретарши пустовал, и лишь сиротливо покачивающийся в

пишущей машинке чистый лист говорил о том, что минуту назад она была на

месте, как впрочем, и о том, что вновь появится она не скоро. Вздохнув, я

решительно сделал шаг…

Главный инженер оказался добродушным полнеющим блондином лет сорока с

небольшим, в очках с толстыми стеклами. Оторвавшись от бумаг, он улыбаясь

уставился на меня сквозь выпуклые линзы окуляров.

— Здрасьте, — промямлил я.

— Здравствуйте.

— Я насчет работы узнать.

— И что же вы хотите узнать? — откидываясь в кресле, поинтересовался он.

— Я слесарь-сантехник. Четвертого разряда. Там написано, что требуются,

— при этом я ткнул пальцем в никуда, справедливо полагая, что он сам понял,

где это там написано.

— Сантехник, говоришь, — протянул он задумчиво, продолжая рассматривать

меня так, словно я был экспонатом палеонтологического музея и принадлежал,

по меньшей мере, к мезозою.

— Керосин пьешь? — неожиданно спросил он.

— Что? — не понял я.

— Керосин… — повторил он, но вдруг рассмеявшись, ткнул пальцем в одну

из кнопок селектора. — Анна Андреевна, тут к нам сантехник пришел по

объявлению. Ждет у меня в кабинете.

Пока я старался осмыслить вопрос об употреблении керосина, в кабинет

ворвалась миловидная женщина средних лет. По мере того, как взгляд скользил

по моему лицу, улыбка женщина тускнела.

— Вот, Анна Андреевна, слесарь-сантехник, четвертого разряда, — представил

меня главный инженер.

— Нет, нет и нет, — решительно замахала руками Анна Андреевна. — Да вы

что, Петр Семенович, не нужен нам слесарь, у нас свой третью неделю в

запое.

В конце концов мне все это надоело, да и какой здоровый человек снесет за

один раз целую серию оскорблений: сначала странные намеки на керосин, затем

эти параллели с запоем. Я ничего не сказал. Зачем? Мне ли оправдываться,

человеку, за всю свою жизнь выпившему грамм двести шампанского, да и то на

выпускном вечере. Я просто гордо развернулся и шагнул к двери, и тут же

столкнулся с выпорхнувшей из приемной секретаршей.

— Ира! Саша! — одновременно воскликнули мы, узнавая друг друга. еще бы:

надо просидеть пять лет за одной партой, семь лет не видеться, чтобы так

естественно обрадоваться.

— Сашка, тебя и не узнать, — Ирка глядела на меня, широко открыв глаза.

— Институт бросил?

— Выгнали, — уточнил я, замечал и в ее взгляде странное удивление,

преследующее меня сегодня весь день.

— Пьешь? — поспешила она оправдать мое подозрение.

— Да! — не выдержал я. — Кофе… компот, и все, что угодно, все, что

вообще можно пить. Вы что здесь, все сбрендили или издеваетесь надо мной?

Теперь я уж окончательно вырвался из кабинета и даже хлопнул дверь/

напоследок. Готовый вылететь в коридор, я вдруг остановился: прямо передо

мной висело зеркало, и из него на меня смотрел худой, небритый тип с

синевой под глазами, нечесанный, в мятой, одетой наизнанку рубашке, — но

что удивительно — застегнутой на все пуговицы. И тут меня осенило. Черт

возьми, хорош же я был в роли ищущего работу ханыги. Две недели в закрытой

комнате, крепкий кофе, несоблюдение режима и эта проклятая спешка.

— Ну, Пал Ваныч… — прошипел я, подобно кобре и, пылая гневом, выскочил

на улицы.

Впрочем, сейчас, когда прошло уже чуть больше месяца после моей неудачной

попытки устроиться на работу, я на него не сержусь… и Ирина тоже. На

следующий день она прибежала меня спасать, как она думала, из объятий

зеленого змия, и я сделал ей предложение, так как был влюблен в нее с

пятого класса.

*

*

ИНТРИГА  КАРДИНАЛА

Кардинал допоздна засиделся за бумагами, было глубоко за полночь, когда

камердинер доложил о приходе миледи и графа де Варда. Не отрываясь от

бумаг, Ришелье распорядился провести их в кабинет и еще пять минут, пока

посетители вошли, раскланялись и остановились у дверей, не обращал на них

внимание. И лишь закончив свою работу, он поднял глаза на вошедших.

— Господа, надеюсь вы догадываетесь, ради чего я толь спешно вызвал вас в

Париж?

— Не уверен, монсеньор, что я смогу отгадать ваши приказы, но готов

выполнить любой из них, — почтительно ответил де Вард.

— В таком случае, здесь тысяча пистолей, — кардинал бросил на стол два

туго набитых кожаных мешка. — Вы отправитесь в Англию и передадите

полученное от меня письмо герцогу Бекингему. И постараетесь убедить его,

что это подлинное письмо королевы, и что королева ждет его в Париже.

Учитывая страстную симпатию герцога, думаю это будет не трудно.

Взяв письмо и деньги, де Вард отошел от стола.

— Ваша задача, миледи, используя деньги, ловкость и хитрость проникнуть в

покои королевы во время свидания ее величества с герцогом Бекингемом и

достать мне явную улику происшедшей встречи. Здесь тысяча пистолей,

— кардинал бросил на стол еще два мешка.

— Но у меня к вам личная просьба, монсеньор, — произнесла миледи.

— Ах да, ваши враги. У кого их нет, если бы со своими врагами я мог

разделаться так же легко, как с вашими, — вздохнул кардинал. — Выполните

мое поручение, и я помогу вам. А сейчас идите. — Ришелье отпустил слуг, и

как только дверь за ними закрылась, достал из ящика стола портрет молодой

женщины.

— Анна, — прошептал он, покрывая изображение горячими поцелуями.

Как и предполагал кардинал, герцог Бекингем, получив письмо, устремился в

Париж на крыльях любви. Казалось, никакие препятствия не в силах остановить

его стремления. Королева, предупрежденная о хитрых интригах кардинала,

пыталась предостеречь герцога, но тщетно.

Поздно вечером карета Бекингема въехала в столицу Франции, буквально через

полчаса королева была оповещена о его прибытии. В бессилии предотвратить

грядущую катастрофу, она металась по комнате бледная и взволнованная.

Скромная камеристка Констанция Бонасье, потупясь стояла в стороне и со

страданием смотрела на королеву.

— Он добивается свидания и не верит никаким отговоркам, — тихо повторила

она, и королева при звуках ее голоса, вообще-то довольно милого и

приятного, вздрогнула как от разрыва петарды.

— Да, несчастный, он сам стремится в ловушку, но что поделаешь, он не

покинет Парижа, пока не добьется этой встречи. Хорошо, Констанция, я приму

его. Сегодня. приведи его ко мне.

— Я все сделаю так, как будет угодно вашему величеству, — поклонилась

Констанция и выбежала из комнаты.

Притаившись в кустах возле дворца, шевалье д’Артаньян дожидался появления

камеристки королевы, за которой следовал повсюду со дня своего приезда в

Париж. Подобно герцогу Бекингему, шевалье тоже сгорал от любви, а так как

все мужчины описываемого нами времени отличались завидной

целеустремленностью и настойчивостью при достижении цели, д’Артаньян так

преуспел в ухаживаниях, что Констанция, сначала не довольная

преследованиями кавалера, смирилась и позволяла ему беспрепятственно

таскаться за ней по всему городу.

Так было и в этот вечер, едва Констанция вышла из дворца, как д’Артаньян

безошибочно узнал в закутанной в плащ особе свою возлюбленную и, покинув

кусты, служившие ему наблюдательным пунктом, он отряхнулся, поправил шпагу

и крадучись, двинулся за предметом своей страсти. Так, в полном

взаимопонимании, молодые люди совершили путь до улицы Дофины, где

Констанция вошла в угловой дом, а д’Артаньян остановился неподалеку, вновь

приготовившись к ожиданию. Но дверь дома вскоре отворилась, выпустив на

улицу маленькую камеристку в сопровождении невысокого элегантного мужчины,

облаченного в костюм мушкетера.

«Вот те на», — только и подумал шевалье, удивленно рассматривая

незнакомого человека, облаченного тем не менее в мундир полка господина де

Тревиля. Последнее обстоятельство заметно охладило пыл нашего гасконца,

всегда готового шпагой наказать наглеца, разгуливающего ночью с чужой

возлюбленной. «Кто бы это мог быть?» — мучился сомнениями молодой человек.

— Портос? Тот вроде бы повыше и в плечах пошире. Кроме того, как только он

обзавелся роскошной перевязью, его за десять лье узнать можно. Может быть,

Атос? Ах, скромник, не зря говорят, что в тихом омуте…, но нет, Атос

пониже ростом. Арамис?» Гасконец весь задрожал от бешенства, и чем больше

он вглядывался в фигуру шагавшего рядом с Констанцией мушкетера, тем больше

тот напоминал ему Арамиса. Таким образом, д’Артаньян миновал уже три

квартала, и, наконец, ярость и обида, бушевавшая в нем, толкнула молодого

человека вперед. Более не медля ни мгновения, он выхватил шпагу и, потрясая

ей, преградил путь мушкетеру.

— Защищайтесь, сударь, — воскликнул шевалье.

— Проклятье, кто этот сумасшедший? — с сильным английским акцентом

вскричал герцог Бекингем, а как уже понял наш догадливый читатель, это был

именно он, обращая лицо к Констанции.

— А, это влюбленный дворянин, — хладнокровно ответила она и добавила,

— он уже два месяца повсюду бродит за мной.

— А, влюбленный, — успокоился герцог и отступил за Констанцию,

предоставив ей возможность самой разобраться с д’Артаньяном.

— Именем королевы, остановитесь, — смело произнесла девушка, становясь

между герцогом и шевалье.

— Да, но после того, как наколю твоего спутника вот на эту шпагу.

— Безумец, это герцог Бекингем, он направляется на тайное свидание к

королеве.

— К королеве, — растерянный гасконец отступил назад. — Это точно?

— Йес, йес… королева Анна, — из-за спины Констанции закивал Бекингем.

— К королеве пусть идет, — милостиво согласился д’Артаньян, справедливо

решил, что лично его это не касается, а посему даже вложил в ножны шпагу.

Констанция еще с минуту постояла в нерешительности, но убедившись, что пыл

ее обожателя потух, решила продолжить путь.

— Пойдемте, милорд, произнесла она, подавая руку Бекингему, — вы, сеньор,

раз уж все равно не отстанете, позаботьтесь о нашей безопасности.

— Будьте уверены, что волос не упадет с головы того человека, кто доверил

свою жизнь д’Артаньяну, — ответил, польщенный предложением, герой.

Так, втроем, они без особых приключений, достигли Версаля, у ворот которого

шевалье вновь забрался в кусты, ожидая очередное появление Констанции.

А герцога Бекингема тайными ходами провели в покои королевы, где Анна

Австрийская и встретила его.

— Моя королева, — только и вымолвил герцог, при виде женщины падая на

колени, и уже а этом положении, быстро передвигаясь по полу, достиг ее ног

и обнял их цепким английским объятием.

— Вы безумец, герцог, — лепетала королева, вся сгорая от смущения, и в то

же время, не имея сил более бороться с охватившим ее чувством. Тугой корсет

сдавливал ее грудь, вздымавшуюся от участившегося дыхания, он мешал ей,

давил ее, и поэтому королева не стала возражать, когда ловкие пальцы

англичанина чуть ослабили шнуровку на ее спине. Эта была первая победа

Бекингема, но далеко не последняя из ряда побед, выпавших на этот вечер. И

когда последний предмет туалета королевы был снят с ее дрожащего тела, она

лишь заметила удивленно:

— Мы оба теряем голову.

Но изменить что-либо была уже не в силах.

И этот предмет упал к ногам счастливых возлюбленных, и возможно не привлек

бы такого пристально внимания автора, если бы в тот самый миг, когда

счастливые любовники рушили последние преграды на пути к счастью, чья-то

грациозная маленькая ручка не показалась вдруг из-под полога кровати и

ловко не подхватила бы вышеуказанный предмет, чтобы прямо из спальни

королевы не перенести его в историю.

Кардинал Ришелье находился в кабинете короля, где каждый вечер играл в

шахматы с его величеством, когда вошедший слуга, испросив позволения,

передал, что его срочно желает видеть неназвавшая себя дама. Дело ее было

государственной важности и не терпело отлагательства.

— Вы позволите мне выйти, Ваше величество? — спросил кардинал.

— Если этого требует дама, да еще не пожелавшая назвать себя, конечно,

— милостиво разрешил король, который, как рассказывают, был самым галантным

кавалером своего времени.

В соседней комнате кардинала ожидала миледи. Поспешив навстречу выходящему

из комнаты кардиналу, она заговорщически сообщила:

— Он в покоях королевы.

— Я знаю, — ответил кардинал.

— Здесь важная улика, — с этими слова миледи вложила в руки Ришелье

что-то розовое и кружевное.

— Что это?

Тут у миледи настолько понизила голос, что историки того времени так и не

смогли с точностью установить последнюю ее фразу, известно только, что

после этого сообщения кардинал побледнел и, задумчиво гладя на предмет,

лежащий в его руке, задумчиво произнес:

— Да, такое может носить только королева.

— Что? — переспросила миледи, не в силах понять всех чувств, терзавших

душу великого человека.

— Нет, ничего, я доволен вами и не забуду оказанных услуг.

В кабинет короля кардинал вернулся тяжело вздыхая и не старясь скрыть

тяжелых дум, волнующих его сердце.

— Вы чем-то удручены, мой друг? — посмеиваясь, заговорил король.

— Верно, свидание было не из приятных. Знай я, что таинственная незнакомка

так вас огорчит, то на правах властелина не позволил бы вам с ней

встретиться, по крайней мере сегодня.

— Ваше величество, если бы сообщение так меня огорчившее касалось бы

только меня, поверьте, я нашел бы в себе силы даже видом не показать, что

оно как-то повлияло на меня, и я по-прежнему наслаждался бы беседой с вашим

величеством. Но в большей степени дело это касается вас, ваше величество, а

может быть и всего королевства.

— Что такое? — недовольно произнес король, которого всегда приводили в

замешательство слишком почтительные речи кардинала.

— Мне очень жаль огорчить вас, ваше величество, но только долг заставляет

меня сказать, что в этот час злоумышленник, воспользовавшись доверчивостью

особы столь высокого звания, что даже я не смею произнесли ее имя, может

нанести оскорбление, — скорбно сообщил кардинал.

— Что? Оскорбление, верно, дело опять касается королевы. Эти постоянные

интриги за моей спиной.

— Вы же знаете, ваше величество, я лично с глубоким почтением отношусь к

королеве, но есть вещи, о которых вы должны знать, — с этими словами

кардинал выложил на стол предмет, похищенный миледи из спальни королевы.

— Вам знакомо это…? — сказал Ришелье стыдливо, стараясь не назвать

предмет своим именем.

— Ну… я думаю, да. Конечно, как я понимаю, это что-то из нижнего

женского белья.

— Совершенно верно, ваше величество. И это принадлежит королеве,

— сообщил кардинал, уже предчувствуя эффект, произведенный сообщением.

— Могу поклясться, ваше величество, если вы сей же час соблаговолите

посетить королеву и лично удостовериться, то убедитесь, что на ней нет этого

белья.

— Вы что же, сняли их с королевы? — совершенно пораженный, спросил

Людовик.

— Нет, не я, но человек, который это сделал, еще в спальне королевы.

— Что? Заговор! Измена! — вскричал король. — Караул! Закрыть все выходы

из дворца! Кардинал, соблаговолите проводить меня в покои ее величество.

«Король отправляется в покои королевы! Король идет к королеве!» — полетела

весть по дворцу, и опережая скорый бросок Людовика, достигла ушей

Констанции. Трепеща от страха, ворвалась она в покои королевы, пытаясь

спасти свою госпожу, вовсе забыв о неловком своем появлении в такую минуту.

— Король что-то узнал, он идет сюда! Сним кардинал! Все выходы закрыты!

— коротко доложила камеристка.

— Я в отчаянии! — только и вымолвила королева.

Шаги короля уже слышались в коридоре, возможно, еще минута промедления, и

все раскроется, но тут энергичная маленькая камеристка взяла инициативу в

свои руки. Захватив в охапку вещи Бекингема, она подтолкнула герцога к окну

и распорядилась:

— Прыгайте, милорд!

Герцог выглянул из окна и отпрянул в ужасе:

— Я разобьюсь!

— Прыгайте! — повторила Констанция и широким жестом бросила в открытое

окно вещи Бекингема.

— Нет! — прохрипел герцог, старясь на лету поймать хотя бы панталоны.

— Прыгайте, я умоляю! — присоединила свою мольбу к приказанию Констанции

королева.

— Тогда дайте что-нибудь в залог нашей любви, — очень естественно

попросил практичный англичанин.

Королева схватила со стола первое попавшееся под руку и протянула герцогу.

— О, алмазные подвески, за них можно выручить приличную сумму,

— разглядев подарок, сказал герцог и уже со спокойной душой бросился в окно.

Ни королева, ни Констанция, полностью поглощенные туалетом ее величества,

не слышали шума падения. Путаясь в беспорядочно разбросанных вещах,

Констанция тщетно пыталась отыскать один из предметов туалета ее

величества.

— Скорее, скорее, — торопила Анна.

— Не могу их найти. Неужели я выбросила их вместе с костюмом герцога,

— оставив тщетные попытки, решила Констанция.

— О, я в отчаянии, — пролепетала королева.

— Быть может, я слишком смела в своем предположении, но сейчас такая

минута… Ваше величество, соблаговолите надеть мои.

— Да скорее же, — произнесла королева, капризно взмахнув ручкой.

……….

— Если мои подозрения оправдаются, я буду вынужден положить конец этому

заговору. Ее величество навсегда лишится моего доверия, — с такими словами

король решительно распахнул дверь спальни Анна Австрийской.

Кардинал предусмотрительно молчал.

Королева встретила мужа одетой в вечернее платье, стоя. И ласково улыбаясь.

Правда, улыбка ее была чуть натянутой, руки чуть дрожали, а платье было

чуть смято, но в целом она была одета и даже казалась обворожительной и

любезной.

— Чему обязана чести видеть вас, ваше величество?

Король замер в дверях и, подозрительно оглядев комнату, устремил свой

пронзительный взгляд на королеву.

— Мне доложили, что вы еще не спите, и я решил навестить вас.

— О, это такая честь для меня.

Пропустив кардинала, король плотно прикрыл дверь.

— Кроме вас, я надеюсь, здесь никого нет? — спросил он.

— Ваше величество! — вознегодовала королева.

Но Людовик, сознавая свою правоту, остался спокоен.

— В таком случае ничто не мешает нам перейти прямо к делу, из-за которого

мы с кардиналом и посетили вас. Только что мне доложили, что у вас был

мужчина, более того: этот мужчина имел дерзость коснуться вас и даже снять

с вас этот предмет, — розовые кружева вновь появились на свет, только

теперь они были в руках его величества.

— Вы… вы забываетесь, ваше величество, — возмутилась королева, и ей это

удалось, хотя и с большим трудом.

— Нет, я требую, чтобы вы ответили, чьи это…

— Как вам не стыдно, мы не одни…

— Монсеньор, кардинал наш духовник, — отрезал король. — И как духовник

может быть посвященным в любые тайны двора, как политические, так и

семейные.

— Не знаю, кому принадлежат те, что вы держите в руках, но мои — на

мне… — гордо ответила королева.

— Не верю!

— Если мы останемся вдвоем, я сумею убедить вам в этом.

— Я узнаю это либо вместе с кардиналом, либо не узнаю совсем.

— Нц что ж, я подчиняюсь вашей воле, но пусть гнев, который вы обрушили на

меня, стыдом спустится на вас, — при этих словах королева Анна решительно

схватила нижний край юбки и приподняла его на столько, чтобы мужчины смогли

разглядеть все предметы ее белья, из которых ни один не отсутствовал.

Кардинал, очень расстроенный, забыл даже прикрыть глаза, и взглядом пожирал

прекрасные, стройные и крепкие ноги ее величества.

— Достаточно, — произнес Людовик и, не прощаясь ни с кем, вышел их

комнаты.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *