НЕ РАСТЕТ ТРАВА ЗИМОЮ

Все получилось почти так, как Любанька хотела. Только металась она по траве

и кусала от боли губы… А над ними одевались в ярко-зеленые клейкие листья

березки… Первый испуг ее прошел, и она, прислушавшись к своему телу,

поняла: ей было хорошо!

Виталий же смотрел на нее в упор, глаза его светились. Любанька покраснела,

поспешно отвернулась, застегивая кофту на груди. А потом… разревелась как

маленькая, хотя было ей в ту пору уже семнадцать лет…

…А потом была свадьба.

Во всю пылило и плясало по деревенской улице ряженое шествие. Виталий,

подхватив под руку невесту, гордо вышагивал впереди. Во втором ряду его

двоюродный брат Ванька раздирал меха обшарпанной гармони. А позади всех под

магнитофонный визг топтала дорогу молодежь.

— И-эх!!!

Вот она, да вот она,

Вот она и вышла… — заголосила тетка Марья.

— У ней сбруя да узда,

А у миленка — дышло! — подхватили ее товарки.

Современный парень Ванька тоже не уступал:

— Знаешь, милка, позы есть —

Необык-новенные.

Ты мне, милка, покажи,

Зоны эрогенные…

Любанька на свадьбу не пошла, хоть и звали. Стояла она у калитки и долго

смотрела вслед молодым, пронзительно-ясно улыбаясь…

— Меня милый тешил-пешил

У крыльца на хворосте.

Юзом, тузом, кверху пузом

На четвертой скорости… — донеслось к Любаньке издалека.

— … Меня милый тешил, — шевельнула она побелевшими губами и, круто

повернувшись, закрыла за собой калитку. А на ферму поутру Любанька пришла,

повязавшись по-старушечьи черным платком, пояснила подружкам-дояркам — дед,

мол, помер… Хороший был мужик, да весь вышел…

…Поспели хлеба и сжали их.

Вспахали зябь на взгорке, и березы теперь устилали край поля мертвой

листвой… Подружки сначала шушукались и шутили над ее черным платком. Потом

привыкли.

Пришла зима.

Тропка от околицы до фермы все углублялась — намел вдоль нее сугробов

студень-декабрь… А соседка Любаньки Лидочка ходила по ферме гоголем.

Только и слышно было:

— … А вот Виталька…

— Мой-то скоро на меня отпрыгается! — лоснясь пухлыми щеками говорила

Лидочка. — Месяц еще, да и в декрет пойду. Эх, девки, вот жисть настанет…

Она притопнула своими толстыми ножищами и пропела:

— Не пойду я на работу,

А пойду на танцы я.

Нам помогут Нидерланды,

США и Франция…

— С утра телек включу и на диван завалюсь! — мечтательно продолжала

Лидочка. — А он пусть себе брешет про политику…

— Про Карабах только не смотри, а то напужалого родишь! — ржала

здоровенная Антонина.

— Самогонку-то бросай! — поучала Лидочку востроносая Нинка, мать троих

детей. — А то, не дай бог, дебил будет…

— Не будет! — вступала в разговор Любанька. — Главное, Виталька-то не

пьет…

И она улыбалась соседке ласково, но не очень широко — а то услышит Лидка,

как зубы Любанькины скрипят.

Теперь она любила Витальку пуще прежнего — за то, что отобрали. Так любила,

что ничего святого для нее в этом мире уже не было. Вроде бы и выгорело у

Любаньки все уже изнутри. Но тлел, тлел в душе ее огонь и отражался он порой

диким блеском в зрачках остывших Любанькиных глаз. Она, девка обездоленная,

ЗНАЛА, что придется ей разлучницу убить. Это было бы для Любаньки впору.

Потому что для себя она эту толстую дуру Лидку давно уже погубила… В тот

самый миг, когда пронзительно и ясно улыбалась вслед счастливой свадьбе ее.

И вот однажды под утро, пришел к Любаньке некто — большой и темный. И

все-все что делать он ей объяснил, посверкивая как будто дырочками вместо

глаз…

Лидка-то на свою беду вовсе не перестала принимать на ночь по «граненому».

Особенно когда Виталий, колхозный шофер, уходил в дальний рейс.

И вот настала ночка черная, для всех них особенная.

Любанька сидела в темноте и ждала, когда погаснет у соседушки свет. Виталька

уехал еще с вечера. «Она выпьет и ляжет… выпьет и ляжет» — бормотала

Любанька, сидя у окна. А по улице поземка метет, метет, следы скроет!

Свет у соседки погас.

Вот и сделала все Любанька, как ночной гость вразумил.

Вышла она, крадучись из дома и перелезла в соседний двор через низенький

заборчик. Рыкнул было на нее Лидкин верный сторож-пес Дозор, но сразу же

признал соседку, приласкался влажным носом к ее холодным ладоням. Дверь в

сенцы не заперта… Витальку здесь ждут днем и ночью… Теперь завалила

Лидка в печь уголь, «поддала» как следует и спит… в деревне все про всех

— всем известно.

Тихонько приоткрыла Любанька избяную дверь… всхрапывает соседка за

перегородкой. Тикают, будто осыпают секунды, часы. Из жаркой печки светятся

тлеющие угли.

С легким шорохом перекрыла Любанька печную трубу задвижкой и вышла на

цыпочках. Плотно закрыла за собой дверь и онемелыми губами прошептала:

— Вместе со своим отродьем угоришь… сучка!

Крутилась поземка, заметала следы…

…Виталий проехал полпути до города, когда услышал позади выстрел. Сначала он

даже не понял в чем дело, но тут машину заюзило. Вырулил к обочине. Так и

есть! Правый задний баллон приказал долго жить.

Облегчив душу крепким шоферским словцом, Виталий кое-как развернулся и

подался домой.

Выходя их гаража, Виталий вдруг вспомнил, что где-то тут, в дальнем темном

углу, давно пылится припрятанная им «калымная» бутылка. Все в рейсе, да в

пути — и выпить некогда! Ну, а завтра, завтра все равно камеру латать…

Водка сразу ударила в голову. Пока Виталий дошел до дома, ноги у него стали

как ватные… Тихо, чтобы не разбудить жену, Виталий быстро разделся. В

жаркой печке светились тлеющие угли, тикали, будто осыпали секунды, часы.

Виталий лег на диван и подумал:

— Что значит давно не пил… душно-то мне как!

И провалился в беспроглядно-черную, с редкими желтыми искорками бездну…

…— Самохины угорели! — полетел с утра слух по деревне. Бабы на ферме

талдычили взахлеб:

— … Пьяные были оба… Видать, Лидка трубу рано закрыла… Выходит,

Виталька за смертью своей вернулся! Судьба!

Любанька в разговоры почти не вступала. Она отрешилась от происходящего,

чтобы не сойти с ума.

— Вита-ля, зачем же ты?.. Сокол мой, ненаглядный!

И нельзя ей было на людях грохнуться оземь, завыть по-волчьи. Зато можно

было, придя домой, взять шнур капроновый и связать себе петельку. Так

Любанька и сделала. Привязала она веревку к кольцу на высокой матице и

толкнула ногой из-под себя скамеечку.

И последний миг ее жизни словно бы слился с вечностью; мед-лен-но тянулось

время. А у крайнего на улицу окна вдруг появился знакомый силуэт — большой

и темный.

— Пшел… сатана! — прошипела Любанька, чувствуя, как все глубже впивается

в шею веревка. А черный гость погрозил ей длинным когтистым пальцем,

сверкнул на Любаньку дырочками глаз. И скамеечка под ней, глухо стукнув,

осталась…

Любанька очнулась, подняла вверх руки и ослабила петлю на шее. А в сумрачной

избе перед ней никого и не было. Да и кому здесь быть? Дверь ведь — заперта!

Но отдавался еще в Любанькиных ушах глухой голос незваного гостя,

шепнувшего ей еле внятно:

— К бабке Кривухе иди. Она поможет…

…Хихикая и пришептывая, бабка повела гостью в низкую горенку. Там с потолка

свисали пучки сухих трав, а в левом верхнем углу вместо божницы красовался

пыльный портрет старого маршала СССР при всех регалиях, выдранный бабкой из

«Огонька».

— Садись, девица, — прошелестела Кривуха. — Знаю, знаю, зачем пришла, о

том мне от НЕГО ведомо. Не побоишься ли? Страшно мертвого любить… страшно!

— А придет Виталик-то? — каменея скулами, спросила Любанька. Кривуха же,

оскалясь, растянула длинную щель своего беззубого рта.

— Эх, девонька, придет, как миленький! Но большой я грех на душу беру…

знаю, что тебе ради любезного ничего не жалко…

— Ничего, — глухим эхом откликнулась Любанька.

— Перстенек свой сыми! — прошипела Кривуха. — В нем смаград-камень… это

еще прабабки твоей перстенек. Серьги из ушей вынь. На сберкнижке у тебя

сколько?

— Пятнадцать тысяч. Да еще компенсации, что ли, должны быть. А сколько их

— не знаю…

Кривуха наклонилась вплотную к гостье через стол, седые космы ее свесились

почти до замызганной клеенки. Из-под сухих бабкиных губ к Любаньке

просочился гнилостный запах.

— После первой ночи сберкнижку мне подпишешь. А когда он придет, все

зеркала в доме завесь, не то узришь его себе и мне на погибель!.. Придет же

он через два дня, в полнолуние… Растет месяц молодой — царь небесный — и

все из-под земли к нему тянется… сыра трава и сухи кости…

Горбатясь, Кривуха гадюкой скользнула из-за стола.

— И будет, каждый раз, милашка, полнолуние — твое!.. Ох, не замолить мне

греха, девонька, не замолить!

И она достала из-за шкафчика за печью большой флакон темного стекла с

притертой пробкой.

— Вот тебе, девонька, настой травки аспидной. Как услышишь, что мертвец-то

идет, выпей рюмочку малую, увидишь его молодым, да статным. И — в постелю с

ним скорей!

Вздрогнула Любанька, а Кривуха заперхала: ха-ха-ха…

…Странная блажь пришла в голову Любаньке: прежде чем завесить старинное

трюмо, решила она покрасоваться перед ним вволю. Сбросила девка нехитрые

одежки. Худосочные городские дамочки за такое как у нее тело всю «фирму» бы

с себя отдали. Повернулась Любанька перед зеркалом так и эдак, блестя

глазами. Замурлыкала:

— Ох, не растет трава зимою.

Поливай — не поливай.

Ой, да не придет любовь обратно…

И — осеклась. Что-то там говорила бабка Кривуха про траву? Ах да… растет

месяц молодой — царь небесный… сыра трава и сухи кости к нему из-под

земли тянутся…

Достала Любанька флакон темного стекла, выкрутила притертую пробку. Поплыл

по избе пряный удушливый запах. Стукнула щеколда в сенях.

И сердце Любанькино в ответ стукнуло — он!

Одним глотком выпила Любанька уже налитую рюмку… ох, гадость какая!..

Торопливо набросила на трюмо пестрое, с попугаями, покрывало и метнулась к

раскрытой постели… легла так, чтобы он увидел ее сразу всю: от глаз до ног.

Тихий стук в дверь был сухим, отчетливым, мерным.

Переведя дух, она сказала:

— Открыто, Виталя… входи!

Не обманула бабка Кривуха — остался Виталий молодым, да статным. И глаза

светились у него как тогда, под березками. Длинный, с малой горбинкой нос,

крепкий подбородок, белозубая улыбка… все было в нем живое!

Присел Виталий на край постели и молча огладил ее ждущие бедра шершавой

рукой. Любанька задышала часто-часто… А гость не спеша стал раздеваться

— снял черный похоронный костюм свой и аккуратно повесил его на стул. Потом

взглянул ей в лицо виновато и медленно провел широкой ладонью по своей щеке.

Скрипнула двухнедельная щетина… извини, мол… небрит…

Охватила Любанька милого за холодную крепкую шею, прижала его у себе.

Раскрылась она любезному всем телом своим, жадными губами ловила она его

жгучие поцелуи — словно в жаркий день ледяную воду взахлеб пила… А потом,

вздрогнула она, вскрикнула, выгнулась дугой и застонала. Разметалась в

беспамятстве.

И нечаянно задела покрывало на трюмо.

С тихим шорохом сползло оно на пол.

Сквозь отблеск лунного света в чистом зеркальном стекле увидала Любанька, что

на груди ее лежат костлявые пальцы мертвеца и скалится ей в лицо бугристый

дырявый череп, с которого кое-где свисают лохмотья гнилой плоти…

И провалилась она в беспроглядно-черную, с редкими желтыми искорками,

бездну…

…Смерть Любаньки обнаружилась сразу. А вот смердящий труп бабки Кривухи

нашли только через неделю.

Жила бабка на отшибе, и люди к ней заходили редко.

*

*

ВЕДУЩАЯ  СКВОЗЬ  НОЧЬ

1.  ТЕНЬ  У  ДВЕРИ

… «Не сомневался, что он хочет меня объегорить, — рассказывал

райвоенком… — Еще бы! Как к себе домой, заходит в кабинет типичный

«крутой» деляга «в коже» и тоном таким, что мол, не моги возразить, требует

адреса ветеранов войны, Афганистана и вдов погибших. Деньгами, говорит,

хочет помочь. Спрашиваю его прямо: ты ведь не из собеса, тогда признавайся,

парень, зачем тебе это надо… Тут он как следует сорвался — на меня…

Так вот, когда встретитесь с ним, слушайте и верьте всему, что он скажет»…

Никита Панин усмехнулся над газетным листом. Да уж!.. он тогда выдал этому

военкому по первое число…

Никита потянулся к пачке «Мальборо», взял сигарету… Гулкий стук вдруг

разнесся по просторному холлу — в большие стекла окон хлестнул очередной

порыв дождя.

Панин закурил, отложил в сторону газету, подошел к окну и стал пристально

вглядываться в фиолетовый сумрак октябрьского вечера… Дождь, опять дождь.

Осень. Три дня назад ему стукнуло тридцать пять. «Осень жизни, как и осень

года»… «надо благодарно»… Благодарно?! Как бы не так! Никита с досадой

отвернулся от окна и — краем глаза — увидел рядом со своим отражением в

стекле чью-то неясную тень. Тень, мелькнувшую у входной двери.

Никита повернулся: мгновенно и круто. Реакция у него была отменной… а не

будь она такой, остался бы Никита там, «за речкой». Или бы вернулся домой

— непривычной воздушной трассой. Но только уже не командиром «ИЛ» — а

тихим пассажиром «Черного тюльпана»…

…В холле никого не было. Большой и пустынный, он просматривался насквозь

— низкий китайский столик с черной лакированной столешницей, кресло.

Камин, в котором горят и потрескивают березовые поленья…

Почудилось? С каких это пор стало чудиться… Нервы?

Панин хмыкнул.

— Нервы!.. тоже мне. Да у него стальные нервы, это подтвердит каждый «дух»

из окрестностей Кабула…

Никита смял наполовину искуренную сигарету в хрустальной пепельнице и снова

принялся за чтение. Что ни говори, а приятно, когда вот так о тебе… причем

под рубрикой «непричесанный монолог». Да, «не причесали»! Все как он

говорил, а некоторые фразы звучат даже еще резче. Корреспондент будто бы

читал его мысли, а не только записывал слова…

— «Не один военком «бдил», — язвил мой собеседник «в коже». — Когда

призывы к пожертвованиям звучали еще редко, кооператоров честили уже вовсю.

Пришел тогда в банк и говорю, что мой кооператив решил перевести такую-то

сумму «афганцам». Как это сделать? С горем пополам начал перечислять. А

налоговая стала с этих сумм подоходный брать: ага, рассылаешь, говорят,

друзьям-родственникам и таким образом обращаешь их в наличные,

прикарманиваешь…

…С тех самых пор три года шлю почтовые переводы полуголодным старухам,

паралитикам, покупаю и развожу мясо, устраиваю бесплатную кормежку, какую эти

старики-ветераны вовек не едали. А когда к властям обращаюсь, чтобы помогли

единственно в чем — разобраться, кому помочь в первую очередь, — на меня

глядят чекистским прищуром: какой, уважаемый, тебе прок от

благотворительности?..

Знают они, что я человек не богатый, однако состоятельный: две машины купил,

дом, квартиру, мебель… Трамбовать, что ли, эти бумажки по кубышкам? Может,

мне звонки со «спасибо» что отпущение грехов?.. С одной бабулей

переговариваюсь много месяцев, недавно даже оборвал ее излияния — из-за

сотни рублей море слов, говорю, тратите. А она: «Тебе, сынок, сотня — тьфу,

для меня — жизнь. Если хочешь знать, мы до вашего перевода два дня, считай,

без еды». И рассказала, что муж погиб в сорок каком-то, сына убили в Афгане,

невестка смылась с новым мужем — оставила внучку на бабкины плечи. «А у

меня, говорит, рак последней стадии. Не умираю только потому, что не могу

оставить девочку одну. Вы помогаете и внучку доучить в институте. Погожу,

пока работать станет. А то ведь на панель пойдет… Так что еще раз спасибо

вам…»

…Легкий шорох и опять же — за спиной. На этот раз Никита ничем не

показал, что насторожился… еще несколько секунд он внимательно вглядывался

в газетный текст. Но ему было уже не до чтения.

В комнате — кроме него — еще был кто-то. Это Никита уже ЗНАЛ совершенно

точно.

Два года в Афгане научат чуять опасность вовремя даже самого тупорылого

дубака. А уж Никита Панин — тупым не чета. Он весь из себя — снаружи и

изнутри — четкий, собранный, будто бы из отдельных жилочек скрученный…

его то уж — как воробья на мякине — не проведешь…

Но некто… или нечто… чего оно ждет? Добивается того, чтобы хозяин начал

рыскать по холлу в поисках незваного своего гостя и заглядывать во все углы?!

Ну что ж, подождет. Пусть подождет…

И Никита скривил свои тонкие, красивого рисунка, губы, в жесткую усмешку.

Бывало увидев ее, такую, на узком лице командира, бортинженер Мурсалимов

говорил:

— Парни, шеф на взлете!

И весь экипаж — лихие, ну просто «ломовые» ребята, делались тише воды, ниже

травы…

Никита снова взялся за газету. Ему-то спешить некуда. Он, слава Богу, в

своем собственном доме… Это тот, кто пришел пусть дергается. Проявит еще

себя, куда он денется!

«…Но опять-таки, какое дело до моей «пользы» бдительным госслужащим — не

у них же кусок отбираю, свой переламываю. Да и кто они, чтобы спрашивать?

Если и занимаются благотворительностью, то за чужой счет. Городские власти

устраивают с помпой бесплатные обеды. Но платят за них налогоплательщики.

Заводы-монстры, акционерные общества, банки трубят на всю Европу:

пожертвовали столько-то тысяч, ура… Директору платежку подписать просто,

деньги не его — рабочих или акционеров. А я плачу свои и по своей воле.

Вся жуть в том, что и их не дают с толком истратить. Нынче деньги что пыль

под ногами: слабому да хворому что с ними делать?

Вот и решил: чем переводы слать (тем более что почта нынче сдирает столько,

что можно семью кормить год на такие деньги), так лучше буду инвалидов

обслуживать натуральными продуктами. Вот уж год предлагаю властям: сдайте в

аренду или, на худой конец, продайте столовую мне. Все равно общепит стал

сейчас убыточным. Через месяц, обещаю, буду кормить сто человек, через два

— двести…

…В исполкоме меня, казалось бы, понимают и затею одобряют. Когда же иду

за ответом, опускают глаза словно девицы в ожидании жениха: мол, не в силах

взять ни одной столовки у райобщепита… Вот этого не понимаю и понимать не

хочу. Не можете сделать как лучше, не умеете пользоваться властью — уходите.

Сколько можно обещать?..

…Вы понимаете, какая чудовищная глупость — благотворительность

приходится «пробивать». Вторая глупость — «избранникам народа» не верят, а

мне, малоизвестному дельцу, верят… И главная глупость: нищая власть не в

состоянии защитить слабых от недоедания — и нам, кто побогаче, делать это

не дает…»

2.  ЧТО-ТО  БЫЛО  НЕ  ТАК…

Немного не дочитав статью до конца, Панин бросил газету на столик. Чтение

ничуть не мешало ему анализировать ситуацию. И он вынужден был признать, что

она пока складывается не в его пользу.

В доме кто-то есть. И до сих пор этот «кто-то» ничем себя не проявил, не

выдал… иногда только слышится Никите… или просто чудится ему… чье-то

неровное легкое дыхание. И непонятно, как вошел в дом сей незваный гость

— дверь была заперта, это Никита помнит точно.

Панин встал и легкими кошачьими шажками пересек холл до входной двери. Она

оказалась незапертой, а просто притворенной…

Вот оно!

Никита увидел на полу рядом с дверью маленький след грязной босой ноги. Он

оконтуривался по светлому паркету бурой, еле приметной каймой. Вот еще один

следок… и — еще.

Следы вели в уголок за камином — единственное место в холле, где еще можно

было спрятаться —  и то не каждому.

Никита заглянул туда и увидел девочку лет пятнадцати, белокурую, с голубыми

ясными глазами. Она, встретив его взгляд, шумно и с облегчением вздохнула

— точь в точь как пловец, наконец-то вынырнувший на поверхность гиблого

омута. И не спеша, с достоинством, вышла из-за камина.

— У меня для гостей кресло есть! — насмешливо сказал Никита. — А ты

залезла в пыльный угол. Может быть, представишься?

— Я — Татьяна. А для вас, Никита Юрьевич, если хотите… просто Танечка.

— А как же ты вошла? Дверь ведь была закрыта.

— Что вы, Никита Юрьевич! Открыта.

— Ну, ладно. Садись, Танюш. Рассказывай.

Таня, подрагивая хрупкими, по девичьи узкими еще бедрами, прошла к креслу и

робко присела на краешек его.

Никита подумал:

«Через годик у нее фигурка будет — закачаешься!»

Он примостился напротив Тани прямо на столе, небрежно отодвинув в сторону

газету и пепельницу. И вопросительно посмотрел на гостью. Та сначала тщетно

попыталась улыбнуться ему, а потом ее личико вдруг исказила судорога, и все

тело Танечки забилось крупной дрожью.

— Я… я вас не боюсь… и не стесняюсь поэтому!.. — жадно хватая ртом

воздух, выдавила из себя Таня. — По… о… смотрите!

Она встала и скрюченными пальцами с трудом расстегнула свое темно-синее,

явно вышедшее из моды, платье. Рывками стянула его через голову. Под платьем

у нее ничего не было — ни лифчика, ни трусиков.

— Господи! — ахнул Никита.

Полные и прямо стоящие Танечкины груди были почти сплошь искусаны, живот и

бедра густо покрыты кровоподтеками, а на длинных стройных ногах ее… выше

колен… опять же укусы, царапины, синяки — следы жадных сосущих поцелуев…

— Кто это?! — наливаясь дикой злобой, процедил Никита. — Кто… я тебя

спрашиваю!

— Вы его знаете. Кульгузкин.

— Степан?!

— Он… козел поганый.

— Да как же… ты? Зачем?

Таня всхлипнула:

— А здесь что он мне сделал… посмотрите!

Она, цепляясь за подлокотники, опять села в кресло, и, зажмурившись, подняла

вверх согнутые в коленях ноги.

— Так тебе же… к врачу надо!!!

— Это он рвал зубами. Тогда, когда положил меня на себя лицом вниз и

велел… в общем, велел взять ртом…

И Танечка облизнула свои пересохшие губы. Никита только сейчас увидел

глубокие трещины в уголках ее маленького, пухлого по детски рта.

— Всю по косточкам перебрал… перещупал. Совал мне… везде… Я же

девочка еще… бы-ла!.. я даже и не знала, что женщин можно… в такие…

такие вот места!..

Таня покраснела, закрыла лицо ладошками и опять заплакала — теперь уже

взахлеб.

— Ладно! — катая по скулам желваки, сказал Никита. — Ладненько! Теперь ты

говори, как все получилось. Зачем ты к нему пошла?

— Мамка… Мамка ему пять тысяч была должна… он каждый день приходил и

долг спрашивал. Отчим, гад, еще в прошлом году смотался в свою су… у…

веренную Молдавию. Ваучеры продали… проели… У меня ведь еще маленький

братишка… А мамка болеет и поэтому ее с работы сократили… легкими она

мучается… в литейке же фо… о… рмовщицей работа… ала!

И Таня всхлипнула, но уже так, что Никита понял — плакать она больше не

будет.

— Я за помощью к вам пришла, Никита Юрьевич! Вас ведь все знают… что вы

добрый. Я не для себя, для мамки с Игорьком. Мы второй день уже с одной

буханкой хлеба сидим…

— Понятно. Ты пока одевайся, я сейчас!

Никита бегом поднялся в комнаты и вернулся с сумкой — в руках все не

уместилось. Бутылка грузинского бренди, штук пять «Сникерсов», булка,

апельсины. Две рюмки.

— Давай-ка, Танюша, отойди душой… Много я тебе не налью, но фронтовые сто

граммов прими. Примешь?

— Да.

— Ну, а я себе побольше… мужик, все-таки. Пей!

И он принялся чистить апельсин.

— Я… «Сникерс» откушу. Можно?

— Можно!

Таня осторожно выпила половину рюмки.

— А пить-то она совсем непривычна, — подумал Никита. — Ох, Господи, да

зачем же ты допустил… чтобы ее, ребенка еще… и —  вот так!..

И он выпил свою рюмку залпом. Налил еще. Опять выпил. По стеклам окон

надсадно барабанил дождь… «Я что-то должен вспомнить, — подумал Никита.

— Что-то было не так. А что именно?

Ах да, дождь. Этот нудный октябрьский дождь. Танечка пришла, когда он уже

начался. А платье на ней было сухое.

Почему?

Может быть, и не пешком она пришла, сирота. А подвезли ее в машине…

подвезли, высадили, пожелали удачи…»

— Ой, Никита Юрьевич! — сказала Таня. — Да вы же эту гадость… как воду

пьете!

— Закуришь?

— Ой, нет! Что вы…

— А я закурю. Знаешь, Танюш, я гонял в Афган «семьдесят шестой»… Ну,

«ИЛ-76″… Мы из Ташкента таскали в Кабул муку, керосин… Впрочем, это

неважно…

АФГАНСКОЕ  НЕБО.  I.

…Погода, как говорят пилоты, звенела. Восход солнца экипаж должен был

встретить уже при подлете к аэропорту назначения. Через полтора часа полета,

за сто километров от афганской столицы, экипаж связался с кабульским

авиадиспетчером. Тот сообщил метеоданные, порядок снижения и дал согласие на

прием самолета. За 70 километров от Кабула экипаж приступил к гашению

скорости и снижению… Уже и солнышко поднималось, а земля под крылом

самолета была зеленой и мирной…

…Никому не дано было предвидеть — то ли до гибели экипажа оставались

считанные минуты, то ли авиаторам суждено было пережить их, чтобы затем

счастливо ощутить себя вновь родившимися на свет…

…Неотвратимо надвигалось страшное: самолет, наполненный 55 тоннами

керосина, при ударе о землю взрывается, превращается в гигантский факел, из

которого людям не выбраться…

3.  И  МЕРТВЫЕ,  И  ЖИВЫЕ  ПЬЮТ  КОНЬЯК

— Никита Юрьевич! — тронула его за руку Таня… — Никитушка, ты что?!…

— Списали меня с полетов, малышка. Вот что. И афганский орден «За

храбрость» у меня есть, и наш «За личное мужество» где-то до сих пор в чужом

сейфе лежит. А с полетов — списали!..

— Так за что же?

— Нашли за что. Я после последнего своего полета как раз деньги получил…

Раскидывал их в ташкентском автобусе по полу. Берите, мол, все равно не мои,

а советские… Так психом сочли. Вообще-то и правильно сочли, меня бы только

свой брат-«афганец» мог понять правильно. Но только уж не чинуши из

медкомиссии. И вот хожу четвертый год в бизнесменах… Если честно…

ненавидите вы, простые, нас?

— Только не вас, Никита Юрьевич! — быстро сказала Таня и залпом допила

свою рюмку. — Вас же весь город знает… на вас люди Богу молятся! Вы

— добрый.

— Милосердный… так, наверно. Но вовсе не добрый.

— А разве?..

— Да, разве! Я так часто видел смерть глаза в глаза, что убить человека мне

как два пальца…

Никита осекся.

— Зря вы так на себя, Никита Юрьевич!

Таня посмотрела ему прямо в глаза. Но Никита не отвел взгляда.

— Пить еще будешь? — спросил он.

— Нет. Я пойду.

— А я — выпью. И поедем к вам. Ты где живешь?

— Нет, я пойду. А адрес я вам записала. Вот…

— В Затоне, значит. Ну да, вы же со Степкой соседи. Так?

— Да.

— А, черт! «Мерседес» то у меня Витька в Москву угнал. А «Волга» на другом

конце города. Сейчас тачку вызову…

Панин потянулся было к телефону, но Таня положила ему руку на плечо.

— Никитушка… а можно, я так тебя буду звать?

— Можно.

— Никитушка, дождь кончился. Пойдем пешком, а? Здесь же недалеко. Я… я

подольше с тобой побыть хочу!.. Когда еще доведется…

— Теперь — доведется. Я вас не брошу.

— Да, но я-то… Ладно. Пошли?

— Пошли. На вот, мою куртку набрось… Бери, бери — кому говорят?

— Не надо. Мне не холодно… А вы?

— Что мне, надеть что ли нечего?

Никита взял кейс и стал укладывать в него продукты. Взял самое вкусное, что

нашлось в доме и — сколько уместилось. Потом зашел в спальню и открыл

потайную дверцу сейфа. В раздумье посмотрел на разноцветные пачки. Достал

одну.

«Сто кусков. На первое время им, пожалуй, хватит. Детей подкормить, одеть,

обуть… поизносились поди…»

…— Никита Юрьевич… спасибо вам! — сказала Таня, когда они вышли на

темную мокрую улицу. — Спасибо!… а то вот так — помрешь и глаза некому

закрыть будет…

— Танька, да ты что?! — вскинулся Никита. — Сопли еще зеленые об этом

думать. Да ты еще всех своих врагов заделаешь — я тебе помогу, если что.

Сдюжим!

— Спа… сибо! — прошептала Танечка, сжала своими холодными пальчиками

правую кисть Никиты, и они медленно побрели на голубоватые огни — туда, где

светилась длинная изогнутая полоса набережной.

Когда до Затона оставалось всего ничего, каких-нибудь двести метров по

косенькой, сзади вспыхнул ослепительный свет фар. Заюзили по мокрому

асфальту покрышки. Хлопнула дверца машины.

— Никита Юрьевич! Вас подвезти?

— А, это ты, Степан. Ну, как жизнь?..

Весь белесый, Кульгузкин хлопал своими поросячьими ресницами. Лицо у него

белое, никакому загару не поддается. Руки хлипкие, веснушчатые… Потные.

Всегда потные.

— Никита Юрьевич, — заискивающе сказал Кульгузкин. — Отойдем-ка. Разговор

есть.

— Я сейчас, Танюш, — сказал Никита. — Поговорю вот с товарищем. Ты

подожди чуток…

И он аккуратно поставил свой кейс на обочину.

Таня искоса посмотрела на него через плечо и тихонько пошла вперед по

шоссе…

— Никита Юрьевич, я эту девочку уже купил, — тихо сказал Кульгузкин,

облизывая свои бледные бескровные губы. — Так что — отступного с вас…

— Идет! — кивнул Никита. — С меня четыре «напа». Устроит?

— Вполне! — оживился Кульгузкин. — Кстати, у меня в машине есть бутылочка,

его, родимого. Примем на грудь?

— Знаешь что, Степка? Поезжай-ка ты лучше к энтой матери. А по пути

помолись ангелу-хранителю своему. Авось и спасешься. Дорога-то скользкая…

— Шутить изволите, Никита Юрьевич! — обиженно скривился Кульгузкин. — Ну

да, вы же большие люди, а мы так себе — дерьмо. А я, между прочим, от

чистоты души предложил…

— Ладно, уговорил, — буркнул Никита. — Так и быть, наливай! Я уже

маленько того… «Догнать» надо бы…

Кульгузкин покопался в салоне.

— Ну, позабавился я немного с этой нищей девкой, — донеслось до Никиты из

машины. — Ну и что с того? А мы люди свои… всегда сочтемся! А?

— Ясное дело! — ответил Никита в его согнутую спину.

Степан достал непочатую бутылку французского коньяка и два стакана.

— А закусить вот… — он извиняюще повел плечами.

— Да ладно, — отмахнулся Никита. — Было бы что выпить…

АФГАНСКОЕ  НЕБО.  II.

«…Комиссия Госавианадзора СССР, расследовавшая происшествие с самолетом

ИЛ-76… установила, что с одной из вершин хребта Пагман он был поражен

ракетой «Стингер»: в фюзеляже обнаружили десятка два ее осколков. На одном

из них клеймо: «Сделано в США, Штат Флорида». Признано: действия экипажа

были правильными»…

4.  К Т О ? !

…Опять начал моросить дождь. Никита скользнул быстрым взглядом по темному

пустынному шоссе. Кульгузкин налил в оба стакана — в каждый — чуть больше

половины.

— За Танечку, — сказал он, и Никита, согласно хмыкнув, взял свой стакан

левой рукой.

— Будем.

— Будем!

Кульгузкин медленно, с явным наслаждением, высосал свою порцию. А Никита

— свою — с размаха выплеснул ему в лицо и в тот же миг коротким ударом

«вырубил» Кульгузкина…

…Его бортинженер Наиль Мурсалимов — знаток восточных единоборств

— утверждал, что удар именно в эту точку действует безотказно: обеспечивает

жертве пять-шесть минут полного покоя. Причем не оставляет на теле ни

малейшего следа…

— Твоя правда, Наиль! — сказал вслух Никита, глядя на распластавшегося по

мокрому асфальту Кульгузкина. — Отключился Степка…

Никита не спеша натянул на руки перчатки, которые как раз кстати нашлись в

кармане куртки. Положил на их место свой стакан, а стакан Кульгузкина и на

половину пустую бутылку коньяка бросил в салон Степкиной «девятки». Потом

поднял Кульгузкина, открыл левую дверцу, запихнул его за руль, включил

зажигание, переключил скорость. И вывернул баранку в сторону хлипких

столбиков, отделяющих шоссе от реки, мягким толчком закрыл дверцу машины.

Глухо урча мотором, белая «девятка» юзом съехала к воде, воспетой народом

великой русской реки… к мутной, с нефтяными разводами, воде. Помедлила

чуть-чуть и, накренясь на правый бок, упала с двухметровой высоты. Булькнул,

вырываясь из кабины, воздух, и машина легла на бок… И в призрачном свете

голубого фонаря Никита увидел — точнее, угадал — голова Кульгузкина

находится под водой.

Глубина здесь была небольшая, всего метра два с гаком. Для Степана хватило.

«Вот и все, — подумал Панин. — Вредно пить за рулем!.. Особенно, если

дорога твоя — скользкая…»

И тут почудилось Панину, будто бы кто-то сзади, неслышно подкравшись, ощупал

ледяным дыханием его затылок. Не вздрогнул Никита, нет… не той он был

закваски!.. а только тихо и коротко спросил:

— Кто?!

— Классный удар, командир. Удар — от и до!

— Наиль! — сразу же узнал Никита этот хрипловатый басок. И тут же понял,

что ГОЛОС, прозвучавший в его мозгу, абсолютно нечеловечен… просто Никита,

точно почему-то зная с кем он говорит, слышит его живым. Знакомым до

мельчайшей интонации…

Еще бы! Как-никак, вместе с обладателем этого голоса — кем бы он сейчас ни

был — Никита сделал сто один рейс «Ташкент — Кабул»…

— Сто два, командир, — поправил его Наиль.

Да… именно сто второй стал последним… Тот самый рейс, который «закрывался»

на минуты…

АФГАНСКОЕ  НЕБО.  III.

…Первая минута.

Высота полета 7750 метров. До Кабула 34 километра. Вдруг все услышали

сильный хлопок по левому борту и самолет резко бросило вправо. Мгновенно в

кабину ворвался ветер. Все, что было незакрепленным, сорвалось с места.

В это время бортрадист несколько раз крикнул в эфир «земле»: «В нас попали!»

С того момента связи с кабульским диспетчером уже не было.

Вторая минута…

Глянув через левое плечо, командир увидел огромную пробоину в борту

(впоследствии комиссия сделает ее замер — 2 на 1,5 метра). Левые двигатели

не работали, но при снижении это было не так страшно. Все приборы, кроме

указателя скорости, зашкаливало. Старший бортоператор, находившийся в

хвостовой кабине с широким обзором, постоянно информировал командира: «Все

нормально. Крыло чистое. Огня нет».

Третья минута…

Кабину наполнил запах дыма. Едкого, удушливого. Это горели электрожгуты.

Взялись за огнетушители. Кто-то сообразил приоткрыть хвостовую рампу и

мощным сквозняком дым вытянуло. Бортинженер известил командира, что

повреждена гидросистема и жидкости в ней — ноль, а значит, шасси при посадке

выпускаться не будет.

Самолет продолжал снижаться…

Четвертая минута…

Бортинженер доложил:

— Закрылки при посадке не выйдут.

Командир:

— Садиться будем на живот…

5.  «МЕНЯ  ДЕРЖИТ  ВАША  ПАМЯТЬ…»

…— Знаете, как наша экипажная братия говаривала о вас?

— Нет.

— Летай с Паном — будешь паном!

— Приятно слышать! — сказал Никита. — Ну, а ты… как?

— На своем сто двенадцатом рейсе. Там же, над хребтом Пагман. Вы еще не

забыли, командир, сколько весит груженый Ил?

— Свыше ста пятидесяти.

— Правильно. Вот и наш полетный вес был 154 тонны. А осталось: от машины

только триста кило горелого металла, а от нас — только наши души…

…Никита обнаружил, что он уже отошел от места гибели Степки Кульгузкина

метров на пятьдесят. И что он бредет куда-то по шоссе в темноте и полном

одиночестве, а в лицо ему хлещет пронизанный водяной пылью ледяной ветер…

А кейс?! Вот он… в правой руке.

— Вы ничего не забыли, командир, — сказал Наиль. — И никаких улик не

оставили. Я недаром всегда боготворил вас, вы этого стоите. И я всегда

молился за вас Аллаху, великому и милосердному — да будет благословенно Имя

его!..

…Теперь Панин вспомнил, что его бортинженер говорил ему «вы»… а остальным

— и младшим, и старшим по званию, порой беспощадно «тыкал». Кто-то из

экипажа, помнится, обратил на это внимание. Наиль огрызнулся:

— У нас в Казани так принято!

КАК ИМЕННО принято в Казани — никто толком не понял. Но разговоров на эту

тему больше не возникало: Мурсалимова не только уважали как первоклассного

специалиста, но и побаивались. Достаточно было лишь раз взглянуть на его

лицо — крутой лоб, длинный, чуть горбатый нос с тонкими ноздрями,

подбородок с ямочкой — чтобы понять: этот парень может «взорваться» от

первой же искры. Не хуже бочки с порохом…

…— Вы, земные, думаете, что все решаете и делаете сами? — неожиданно

спросил Наиль.

— В общем-то — да.

— Это не совсем так, командир. Пока вы помните о нас — мы с вами. Иногда

совсем рядом, иногда — неизмеримо далеко… впрочем, это по земным понятиям.

Для нас же нет ни времени, ни расстояния. Я продолжаю любить тех, кого

любите вы и ненавижу тех, кого вы ненавидите. МЕНЯ ДЕРЖИТ ВАША ПАМЯТЬ. Я в

земной жизни даже и предположить не мог, что вы так привязаны ко мне,

командир…

— Да, — невпопад ответил Панин. — Да… Ведь общий на минуты и шел у нас

счет…

АФГАНСКОЕ  НЕБО.  IV.

Пятая минута…

Машина вела себя… «вяло»… мелькнула мысль сажать ее прямо в поле, рядом

с дорогой, ведущей на Баграм. И все же после четвертого разворота

сформировалось окончательное решение: садиться на грунтовую полосу

кабульского аэродрома, правее основной «бетонки».

Шестая минута…

Подобных заходов и посадок никто, никогда и нигде не делал. Не было таковых

предусмотрено ни в руководящих летных документах, ни в программах

тренажерной подготовки летчиков. Зная минимальные скорости снижения при

имеющемся полетном весе… командир выдерживал режим движения машины в 370

км/час. Она неумолимо приближалась к земле…

Седьмая минута…

Точку посадки обозначили в начале «грунтовки». Но когда до «точки»

оставалось метров 500, стало видно, что это место изрыто. С трудом перетянули

через него… пониже, пониже к земле. Поскольку крыльевые баки были заполнены

топливом, высокое выравнивание машины могло привести к «хлысту» — удару о

полосу… Метров за двести до касания бортинженер и бортрадист обесточили

самолет, чтобы снизить вероятность пожара.

Восьмая минута…

Хвост самолета чиркнул о полосу. В кабину через пробоину в борту ворвался

пыльный смерч. Ничего не разглядеть: темень. Отрицательное ускорение

припечатало всех к спинкам кресел. Наконец самолет пополз на фюзеляже,

коснулся земли левой плоскостью (всех напоследок еще раз шатнуло) и встал

ровно.

Все! Через аварийный люк один за другим спустились на землю. А к ним уже

мчались пожарные машины. Нужды в них не было…

6.  ОКНО  В  БЕСПРЕДЕЛЬНОСТЬ

…— Прощайте, командир! — сказал Наиль.

— Подожди. Мы теперь что, никогда уже не встретимся?

— Это как сказать, — усмехнулся невидимый собеседник. — Для вас, земных,

«всегда» и «никогда» разные понятия. А для нас это — одно и то же… Для

кого-то я вроде бы как ангел-хранитель, а для кого-то — дэв… или, если

по-русски, — бес в ребро! Неужели вы всерьез полагаете, что покойный Степка

предлагал вам выпивку по доброте душевной?

— Теперь дошло, — сказал Никита.

— Это я ему нашептывал, притормаживал. Знал, что если вы уж решились, то…

в общем, все как учили, командир!

— Спасибо.

— Не за что. Если сможете, забудьте меня. У нас ведь здесь совсем другие

заботы… понимаете?

— Я — постараюсь.

— Я-то уже ничего не волен забыть. Любовь и ненависть — это вечное. А я

ведь тоже частичка вечности. Теперь вы поняли?

— Да. Прощай, Наиль.

— Вам пора поворачивать к поселку. Через пятнадцать минут сорок секунд

здесь проедет машина, а вам рисоваться здесь ни к чему… Да и Танечка вас

ждет…

Панин мгновенно вспомнил все… Таня!.. А ведь Наиль знает будущее… она и

он, Никита. Суждено ли им?..

— Наиль!!!

…Окно в беспредельность закрылось.

Никита брел по убогой улочке. Здесь было потише, только темнота вроде бы

сгустилась еще сильнее, и ничто не нарушало ее осеннего беспробудного сна…

только поблескивали длинные языки луж в ухабах узкой дороги. Дома прятались

подальше от нее — за невысокими хилыми заборчиками и рассмотреть их не было

никакой возможности.

— Пятьдесят девять, Назаровы… дом номер пятьдесят девять, — бормотал

себе под нос Никита, механически — аккуратно вытаскивая свои шаги из вязкой

грязи. — Попробуй-ка, найди тут его…

И вдруг Никиту словно бы толкнул в грудь кто-то… он различил под ногами

светлое пятно и понял, что перед ним — его собственная куртка. Та самая,

которую он дал Танечке перед выходом из дома.

«Догадалась моя ведущая, оставила ориентир, — подумал он. — Но именно так

вот… зачем же?! Хотя бы на штакетник повесила. Нет, бросила в грязь.

Беседуй, мол, с коллегой своим Степаном… а мне тебя ждать надоело!

Дурочка. Знала бы она… Впрочем, нет. Знать ей ни о чем не надо!»

Никита шагнул в приотворенную низкую калитку и, собирая на брюки воду с

растущего вдоль дорожки бурьяна, пошел к чернеющему впереди дому. Он был

словно без жильцов тот дом… тоскливый как осень и хмурый как дождливая

ночь… ничего не выдавало присутствия в нем чьей-то живой человеческой души.

Впрочем, нет! Над скользкими подгнившими досками крылечка пробивался сквозь

ветхую пеструю занавеску слабый свет… Никита наощупь миновал маленькие

сенцы, нашарил ручку двери и постучал по ней костяшками пальцев.

На его стук никто не откликнулся.

Никита подождал немного. Потом решительно рванул дверь на себя и вошел.

В доме было холодно и пахло нежилым. Воздух был мертвым, застойным, тяжелым.

Но Никита уже понял — в доме кто-то есть.

— Хозяева! — негромко окликнул он.

— Кто там? — отозвался из передней чей-то слабый женский голос.

— Назаровы здесь живут?

— Я Назарова. Вам чего?

Никита понял, что дальнейшего приглашения не последует и пошел туда, откуда

слышался голос. При тусклом свете горевшей за его спиной лампочки он увидел,

что навстречу ему с дивана приподнялась маленькая, донельзя исхудавшая

женщина с заостренным книзу узким личиком.

— Кто вы?! — испуганно спросила она. — Я вас не знаю…

— Зато я вас знаю, — как можно мягче сказал Никита. — Вы ведь Танина

мама…

Женщина поднесла руку к горлу и судорожно глотнула воздух.

— Д… да! — хрипло выдавила она. — А… что?!

— Да не пугайтесь вы так, — укоризненно сказал Никита. — Теперь все

будет хорошо. Я вам на первое время покушать принес. И — денег.

— Денег, — прошептала женщина. — Да, мне теперь надо много денег…

похороны нынче дорогие… Но как… вы все узнали?

— От Тани.

— От… Тани?!!

И неведомое доселе Никите чувство — странное и страшное — вдруг заставило

его сердце съежиться. А худенькая женщина смотрела мимо него на дверь

соседней комнаты, прикрытую серой застиранной занавеской. И зрачки меж ее

опухших век темнели, тяжелели… становились каменными…

Никита рывком отодвинул занавеску.

Полоска света из кухни наискосок пересекла Танино белое колено, легла на ее

темно-синее платье и, наконец, коснулась приоткрытых и навек застывших

девичьих губ. Тонкая рука Танечки свесилась с узкой койки, почти касаясь пола

крепко стиснутым кулачком.

— Сегодня утром… она умерла, — тихо обронила мать. — Пришла от этого

гада Кульгузкина… и сказала: «Мама, я гадкая теперь… я — лягу. И уж

если не встану больше… ты прости меня… за все прости!»…

«Вот умру я и…» — вспомнились Панину слова Тани.

Он последний раз посмотрел в ее широко открытые голубые глаза и закрыл их.

До новой встречи с Танечкой Никите теперь оставалось прожить еще тридцать

четыре года.

июнь 1993 г.

*

*

СУДЬБА  ПОСЛЕДНЕЙ  КАПЛИ

из цикла «Одержимые дьяволом»

I. ГОЛОС И СНЫ

…Бессонница. Смутное время «всяких мыслей». И каждый переживает его по

своему… Например, Димка Ханин в такие вот тоскливые часы вел с неким

Голосом долгие и очень умные беседы о самых разных вещах — вплоть до

квантовой механики. Потом Димка все же засыпал, а к утру начисто забывал

ученые термины. Они ему, рядовому советскому снабженцу, были ни к чему. Не

то, чтоб интеллект не позволял… просто неинтересно было. А появился

Голос два года назад — после того, как Димка попал в аварию и получил

сотрясение мозга… Практической же пользы от Голоса не было. Никакой.

Как-то раз Ханин попросил его назвать выигрышные номера в ближайшем тираже

«Спортлото» и тотчас же получил в ответ длинный ряд замысловатых формул,

которые оказались Димке не по зубам…

…- будущее каждой физической оболочки антиномично! — возвестил на сей

раз Голос. — И если привести в движение цепь событий соответствующего

ряда…

— Ряда… ряда… — подтвердили колеса.

— Представим себе чашу, в которую падают капли. Если чаша злодеяний

переполнена, то судьба последней капли — в ваших земных понятиях — страшна

и невыразима. Это и есть твоя судьба…

— Судьба… судьба… судьба…

— Вам плохо?! — услышал Димка встревоженный женский голос и с трудом

разлепил веки. Его тормошила попутчица, а вагон покачивало на стыках.

Тусклый плафон из соседнего купе высвечивал грязно-серые стены. На Ханина

смотрели снизу вверх карие участливые глаза.

— Нет, ничего… — буркнул Димка. — Снится тут всякое…

И он, перегнувшись, свесился с полки. Из широкого декольте незнакомки

пахнуло ему в лицо теплым крепким телом. В глубоком вырезе ее легкого

платья светились в полумраке будто бы плотно прижатые к друг другу

футбольные мячи — очень белые и туго накаченные… Димка с изумлением

(такой бюст он видел впервые!) вскинул глаза. Попутчица поспешно отступила

и уселась на свою нижнюю полку — заняв ее почти наполовину.

— Вот так габариты! — подумал Димка. — Надо же…

Он откинулся на тощую подушку, перевернулся на бок и натянул на голову

влажную простыню с клеймом МПС. Надо было заснуть. Ханин опасался нового

появления Голоса, который, конечно же, опять начнет чудить и излагать

всяческие бредни. «Страшна и невыразима»… «Судьба последней капли»… Тьфу

ты!

Голос больше не появился. Зато Димка оказался вдруг в незнакомой ему, но

вполне реальной комнате с земляным плотным полом. Над потемневшим от

времени столом теплился огонек свечи… Ханин услышал чье-то хриплое

дыхание, а потом глухой звук. По полу волоком тащили нечто тяжелое… И

вдруг увиделась Димке — рука с топором. Рука это была желтая, крепкая и

морщинистая. Костлявыми пальцами своими она цепко держала топорище —

старое, лопнувшее, обмотанное синей изоляционной лентой.

— Кр-рак! — опустился топор. И под ноги Димке с низкого широкого пенька

свалился большой кусок розового мяса. На белой шкуре окорока Ханин

отчетливо различил длинный шрам — широкий сверху и постепенно сходящий на

нет…

— Кр-рак! — снова ухнуло где-то, и Димка проснулся. В приоткрытое окно

вагона тянуло тормозной гарью и состав сотрясался от резкого толчка.

— Как дрова везет! — пробурчал Ханин, слез с полки и пошел умываться.

Потому что уже было утро.

II. ПРИНЦЕССА ИЗ УГАНДЫ

…Попутчица завтракала. Белая вышитая скатерка, кофе из термоса… Димка

невольно покосился на ее ноги под коротким платьем — у него аж сердце

захолонуло… Но… все и везде у нее было в меру… Правда, не в простую —

двойную.

— Кофе хотите? — улыбнулась она. — Вот печенье. Домашнее…

— Спасибо, не хочу, — сухо ответил Ханин. А попутчица звонко и переливчато

засмеялась.

— Фигуру что ли боитесь испортить? А я вот не боюсь!

И только теперь Димка разглядел, что за фигуру соседке особо опасаться-то

и незачем. Тяжелая грудь ее не виснет, живот — на удивление — плоский и

подтянутый. А талия для такого большого тела даже, можно сказать, тонка.

— Вы, наверное, спортом занимаетесь? — спросил Димка.

— Нет. Зато я встаю не позже шести и бегаю два часа…

— От кого?

Попутчица коротко посмеялась — будто бы колокольчик прозвенел — бо…ольшой

такой колокольчик, но мастерски отлитый.

— От своего экстерьера.

— А, это собака такая. Слышал, — на полном серьезе сказал Ханин. — Что,

кусается?

— Еще как! — снова залилась смехом соседка… — Он… он большущий!

— Вот такой? — Димка поднял руку на метр от пола.

— Даже больше! Ой… не могу!..

…Ниночка недавно закончила институт. Работала библиотекарем. Замуж пока

еще не вышла.

— Не берут! — усмехнулась она.

Общаться с ней был приятно. Своей массивности она совершенно не стеснялась

и вела себя порой, как озорница-школьница. То и дело вскидывала на Димку

свои большие, влажно блестящие глаза, смеялась без причины…

Высокий, стройный и плечистый Ханин был видным парнем и отдавал себе в этом

полный отчет. Он был избалован легкими победами и до сих пор ходил в

холостяках. Димка полагал жениться когда-нибудь на стройной, хрупкой и

голубоглазой блондинке… этаком «ангелочке во плоти». И он никак не

ожидал, что простое вагонное знакомство заведет его столь далеко… Вечером

того же дня, выйдя покурить перед сном в тамбур, Димка вдруг понял: Нина

нужна ему. Да не так, чтобы… а по-настоящему! Его тянуло к Ниночке

вопреки всякой логике. Крепко и непонятно тянуло — словно кто-то тащил его

на крепком поводке…

Ханин более всего на свете не любил ходить на привязи. И Димка не придумал

ничего лучше того, чтобы эту Нину — которая на самые колкие шутки не

реагирует — все-таки разозлить. Тогда и поводок порвется — тонок он еще!

Димка вспомнил о Голосе и спросил Нину:

— Слушай, а как понять — «будущее антиномично».

— Это значит — многовариантно.

В ее голосе проскользнула еле заметная снисходительная нотка, и Ханин за то

сразу же уцепился.

— Ах, какие мы умные!

— Да вот.

— Жаль, что ты не в Уганде родилась… И — умная вдобавок.

— Ну… и что? — осторожно спросила Ниночка.

— Королевой бы была! Там же так: чем не толще женщина, тем считается

знатнее. Принцессы у них передвигаются как коровы, на своих четырех… А

королева и вообще даже ходить не может. Ползает, правда, иногда… В туалет.

На круглых щеках Ниночки заполыхали красные пятна, а ее карие глаза

потемнели до цвета грозовой тучи, за которой прячется молния. Она так

нехорошо улыбнулась, что Димке стало не по себе.

— О-о… а ты — наглый! — процедила Нина.

И, отвернувшись, добавила еле слышно: «А я, дура… люблю таких!»

III. ШРАМ

… Наутро поезд уже тянулся вдоль благословенно Черноморского побережья,

полз он еле-еле, с частыми остановками — словно испытывал терпение своих

пассажиров. Нина смотрела в окно и ахала, синие волны, зеленые рощи,

пестрые палатки, загорелые тела… ой, как хорошо!

— А давай здесь сойдем! — то и дело хватала она Димку за руку. Бывалый

Ханин только снисходительно улыбался.

— Успеем, я поселок хороший знаю, там и остановимся. Или ты дальше поедешь?

— Нет-нет, я с тобой. Я первый раз «дикарем». С провожатым — лучше… тем

более, с таким опытным!

И она нечаянно прижалась к Димке — у окна ей было слишком тесно.

Дернулся… встал состав.

— Красный горит, — сообщил Димка. — смотри-ка, люди купаться побежали!

До моря было метров пятьдесят.

— Пошли искупнемся! — блеснула глазами Нина.

— С ума сошла!… Да куда ты… останешься ведь!

И он ринулся за ней в тамбур. Но… с таким же успехом можно было пытаться

остановить летящую бомбу.

— Держи! — крикнула Ниночка и на Ханине повисло ее цветастое платье. Димка

рывком сдернул его с плеча и при этом нечаянно зацепил локтем стоящую здесь

же даму бальзаковского возраста. Дама была в брючном костюме и обладала

изысканными манерами. Скрестив тощие ноги и вытянувшись во весь свой

недюжинный рост, она курила длинную сигарету с позолоченным фильтром.

— Сумасшедшая! — процедила она. — Ваша супруга — сумасшедшая…

— Нормальная! — не оборачиваясь, огрызнулся Димка. — А вам то что?

— Вы меня толкнули.

— Извините.

— Пожалуйста. Простительно: она вон у вас какая… массивная!

Димка с неохотой оторвался от увлекательного зрелища — не бежит, а летит

Ниночка к морю — повернулся и смерил взглядом сухопарую даму с головы до

ног.

— Да уж, — сказал он. — Она… у меня… не какая-нибудь там вобла. Сушеная!

Дама поджала свои вялые, ярко крашенные губы и молча ретировалась. До Димки

долетел ликующий визг — это Нина с разбегу бросилась в воду…

— Дура! — с досадой буркнул он.

Поезд плавно тронулся.

Пассажиры гурьбой ринулись обратно. Кто-то и не успел добежать… а вот

Ниночка — почти успела. Ханин перегнулся, подал ей руку и рывком втащил в

вагон.

— А ты сильный! — засмеялась она. — А я… искупалась!

— Вижу! — вздохнул Димка. — А если бы отстала?

— Да ну тебя! У меня же два во…от таких чемодана…

Поезд опять встал.

— Ой! — Нина остановилась в дверях.

— Иди, иди! — Ханин, забывшись, положил руки на ее необъятные бедра —

ладони его плотно вжались в купальник — и втолкнул Ниночку в коридор… но

тут пронизала Димку дрожь с головы до пят. Он поспешно отдернул правую

руку… Будто обжегся. На пухлой ягодице Нины четко выступал под мокрой

тонкой тканью рубец старого шрама. Длинного, широкого сверху и постепенно

сходящего на нет…

— Кр-рак! Крр-рак! — сказал поезд, дернулся и встал снова.

— Стоп-кран кто-то сорвал! — растерянно сказал Ханин.

IV. ОТ САДИСТА — НА ПАМЯТЬ.

… — Нин, а ты в вещие сны веришь? — спросил Димка.

— Не-а! Я — материальная. И даже, как видишь, слишком…

Ханин вздохнул, приподнялся на локте и посмотрел на Ниночку. Она лежала

ничком, распластавшись на песке.

Первый шок от созерцания пышных форм подруги у Димки уже прошел. Он даже

забыл, как недавно ежился под любопытными взорами, шагая рядом с ней по

пыльным, кривым улочкам поселка… Граждане обоего пола смотрели вслед

Ниночке с одинаковым интересом.

Стоит только захотеть и… Очень интересно бы узнать, что к чему у

Ниночки… в таком вот размере! Но… вспоминал Димка про загадочный шрам и

возбуждение — гасло.

Ах, море… море. Прилив — отлив!…

Ханин осторожно положил ладонь на шрам и упругое тело под его рукой

вздрогнуло, на миг словно окаменело…

— Нин, а откуда у тебя… эта метка?

Она повернулась к нему, смахнула со лба влажные волосы. Димка увидел

потухшие глаза Нины, поспешно сказал:

— Не хочешь — не говори!

— Почему же… Мы с одним парнем были обручены с детства… два таких милых

ребенка из хороших семей. Даже смешно подобное говорить в наше время,

правда? Встречали мы позапрошлый Новый год вдвоем… и Славик, изрядно

подпив, ударил меня кухонным ножом… сюда, в самую мякоть. Наутро он

вымаливал прощение. На коленях ползал. Клялся, что и сам не понимает, как

все получилось… Но я отказала ему. Наотрез.

— И правильно, — жестко сказал Димка. — Лучше уж жить на вулкане, чем с

таким вот… Это же потенциальный садист!

— А ты… пьешь?

— Было. А вот уже два года совсем не принимаю. В общем, я попал с другом в

аварию на «Жигулях». И месяц валялся в больнице с сотрясением мозга. А

Петро — насмерть. Хороший был парень и большой умница. Физмат заканчивал…

— А за рулем был ты?

— Он. «Жигули» то его…

Они замолчали, думая каждый о своем.

— Нин, а можно я зайду к тебе вечерком? А?

— Приходи, — слабо улыбнулась она. — Мог бы и в первый же вечер зайти. Не

прогнала бы!..

V. ЗАХОЧЕШЬ — НАЙДЕШЬ

Возвращаясь с пляжа, Ханин зашел на базар, где изнывающие под палящим

солнцем аборигены торговали дарами щедрого юга. В воздухе витал волнующий

аромат шашлыка…

— Покупай не глядя! — зазвенел рядом задорный девичий голос. — Мясо —

вырезка, экстра класс! Отдаю задаром!

И Димку ожгла взглядом смуглая красавица. Ослепила. Сразила наповал… Мясо

Ханину было не нужно, но купил — килограмм по дешевке… И еще битых два

часа простоял, болтая с Эллочкой, пока та не заторопилась:

— Ой, мне пора!

— А где ты живешь?

— Смотри, какой быстрый! Захочешь — найдешь… Найдешь — гостем будешь!

А Ханину… вдруг вспомнилась Ниночка. Обещал ведь! Ладно, куда ж деваться.

Придется с Эллочкой погодить…

Нина жила на отшибе, в предгорье. Приютивший ее домик ютился на отвесной

скале, за которой начиналось сумрачное ущелье, сплошь заросшее бояркой и

диким виноградом. Зато море было недалеко, прямо под горой.

Димка постучал щеколдой скособоченной калитки. Из двора громким лаем

отозвалась большая собака.

— Сейчас! — отозвался звонкий голос. — Иду, иду!

Ханин похолодел. Эллочка!!!

— Быстро же ты меня нашел! — лукаво улыбнулась она и в полутьме блеснули ее

белые зубки — ровные, один к одному.

— Это ты, Дима? — за спиной хозяйки в прямоугольнике освещенной изнутри

двери показалась крупная фигура Нины. — Элла, это ко мне. Можно?

— Можно, — процедила Эллочка, не разжимая рта. Она круто повернулась и ушла

в дом.

VI. СКВОЗЬ СОЛЕНЫЕ БРЫЗГИ

— На море сходим? — предложил Димка. Оно и понятно, ему хотелось смотаться

отсюда как можно быстрее. Надо же так нарисоваться!

— Да ну его… Надоело уже, — Надоело уже, — лениво протянула Нина. Она

нашарила на столе спички и зажгла свечу. Старый диван скрипнул под ее

большим телом… Она легла.

— Иди ко мне, — прошептала она.

Ханин присел рядом с ней на уголке — места на диване явно не хватало. Чтобы

гостю было где притулиться, Ниночке пришлось закинуть правую ногу на спинку

дивана — к стене, а левую — опустить почти до пола. Смутившись как мальчик,

Ханин попытался было отвести взгляд от ее оголенных, невероятной ширины

бедер… а Нина, полулежа, смотрела на него и молчала… молчала и смотрела

— в упор.

И тогда Димка стиснул ее колени — с трудом охватив их пальцами…

… Димка сразу понял: он у нее был — первым…

Димка ушел от Ниночки на рассвете. И то только потому, что она сама

прогнала его.

— Отстань! — женщина вяло отмахивалась от его жгучих не по утреннему

поцелуев. — Хватит, у меня болит там все… измучил уже! Уходи, я спать

хочу… я спать буду!

А днем они заплыли далеко в море и Нина вдруг принялась его топить. Сначала

вроде бы в шутку, а потом… Димка испугался всерьез. Ниночка была

прекрасной пловчихой и в воде Ханин ей явно уступал.

— Я тебя никому не отдам! — хрипло кричала Нина и жмурилась сквозь соленые

брызги. — Утоплю… а не отдам! Мой будешь. Только — мой!

— Женюсь! — думал Димка, зарываясь в горячий песок…

VII. ТОПОР В УГЛУ

… Димка не хотел больше заходить на базар. Но однажды ноги словно сами

понесли его к знакомому прилавку.

— Привет, молодой! — блеснула глазами Эллочка. — Где пропадаешь?

— Купаюсь, — пожал плечами Димка. — Кстати… а где ваша квартирантка? Я

что-то два дня уже ее не вижу.

Эллочка негромко и злорадно посмеялась. Сказала:

— Уехала.

— Как так уехала?! И мне ничего…

Элла снова плеснула в него ехидным смешком.

— Тебе лучше знать, от кого она сбежала! И не велела говорить, что уезжает.

И адреса велела не давать!

— А есть адрес? — уцепился Димка за последнюю фразу.

— Нет.

— Элла! — умоляюще сказал Димка. — Ты понимаешь… я ей деньги должен.

Много! Как же теперь быть…

И он попер врать напрополую — лишь бы не стоять истуканом под режущим

взглядом ее черных, как угли, глаз.

— Ладно, приходи вечером, — сказала Элла. — Так и быть, дам я тебе адрес!

Эх вы, мужики…

Последние слова она произнесла не разжимая рта, точь в точь как тогда, когда

у нее за спиной стояла счастливая соперница…

… В знакомой комнатке с земляным полом от Ниночки не осталось и следа.

Димка посмотрел на пустой диван. Вздохнул и сел, облокотившись на

старинный, потемневший от времени стол. Димка вспомнил, как в тот вечер

горела на этом столе одинокая свеча… «Иди ко мне», сказала Нина. Ханин

снова вздохнул.

… Теперь придется ее разыскивать. Кажется, она из Запорожья… Трудно ему

с ней придется! Выходит, она не только ревнивая, но и… непредсказуемая!…

Дверь за спиной тихонько приоткрылась. Эллочка оценивающе осмотрела гостя и

мягко-бесшумно переступая босыми стройными ногами — вошла. Димка даже

вздрогнул… Эллочка незаметно подошла к нему вплотную.

— Бабка-то моя ушла, — вкрадчиво сказала Эллочка. — А комод… там — где

адрес, заперт. Ты подождешь?

И это «подождешь» она выдохнула так, что Ханин сразу все понял. Конечно, он

подождет…

Эллочка разделась здесь же, у стола. Она сделал это без лишней суеты и

словно бы привычно… давая гостю возможность вволю налюбоваться своим

молодым, крепким телом — сложенным на зависть любой манекенщице…

… Давно известно, что красота есть мерило совершенства, печать Творца,

знающего, что и для чего в сути своей предназначено. Тело Эллочки было

создано как безупречный инструмент для самых сложных любовных игр.

Она тяжело дышала и похотливо вздрагивала под Димкиными ладонями, мнущими

ее ноги, живот и грудь.

Она судорожно металась под ним, вскрикивала и стонала.

… Димка впервые узнал, что желание может возвращаться столь

многократно… словно кто-то переворачивал склянку песочных часов и все

начиналось сызнова… И уже заглядывала в узкое оконце комнаты поздняя

луна, когда он, вконец обессилев, распластался по дивану и еле пошевелил

пересохшими губами:

— Пить…

Эллочка вскочила, зачерпнула ковшом из фляги в углу. Димка приподнялся,

припал к студеной воде. Он успел сделать глотка три… остальное, Эллочка,

хохоча от души, с размаху выплеснула на его разгоряченное, измотанное

тело… И опять — она тяжело дышала… Она была довольна.

— Оставайся ночевать! — стиснув ладошками его шею, прошептала она.

Димка, отбросив ее руки, сел и посмотрел в дальний угол комнаты. Там лунный

луч — чистый и белый — светился на блестящем лезвии некогда уже виденного

Ханиным топора… с топорищем, обмотанным синей изоляционной лентой.

— Не… домой пойду! — сказал Димка. — Дома-то оно спокойнее!…

VIII.  ПО ЛЕЗВИЮ НОЖА

В каждой солидной психушке наверняка найдется свой Наполеон. Но что он,

убогий, знает о «собственных» баталиях?! А вот Ханин все-все знал… Он

знал, к примеру, что Эллочка сначала задушила Нину. А потом, с помощь своей

бабки расчленила труп топором, и зарыла бренные останки в укромном месте…

Недаром же Димке было ниспослано свыше кошмарное видение в поезде… только

вот Голос этот проклятый больше не появлялся. И Димка спрашивал себя:

«А когда же он сошел с ума? До приезда сюда? После?»

Есть в поселке участковый, но к нему не пойдешь! Что он скажет?… «Ц-ц-ц,

дарагой, ты на солнышке пэрегрелся!»

Тихая злоба мутила Димкину душу. Его оставили без жены… без будущей,

правда! Но это — без разницы… Оставили и все тут! Неужели эти твари

полагают, что смерть Нины им сойдет с рук?!… А он, Димка, будет лишь

корячиться с Эллочкой и невинно улыбаться? Да уж, рас-с-считали!…

… Улики нужны, улики!

И Димка отправился на базар. Поговорил с Эллочкой о том, о сем, и как бы

между прочим, спросил:

— Значит, теперь у вас та комната свободна?

— Конечно! — черные глаза ее сразу масляно заблестели. — Переехать хочешь,

да? Переезжай, возьмем недорого!

Ханин усмехнулся про себя.

— А ту ночь она запомнила… смотри-ка-ХОЧЕТ! Ишь, задышала… Ах ты,….!

Шутки кончились. Теперь они шли навстречу друг другу по лезвию ножа… И

Димка твердо знал: он, за Ниночку свою ненаглядную, отомстит… отомстит

любой ценой!

Он не забывал об этом даже в те сладостные минуты, когда она, по выражению

Эллочки занимались «сексуальной аэробикой» на старом диване. И тогда он

делал… ей больно, как можно больней… она даже визжала.

— Ка…акой мужчина! — шептала она потом и как горячими утюжками гладила

своими крепкими ладошками его сухощавое мускулистое тело. Спрашивала

невпопад:

— А ты домой сообщил, что к нам переехал?…

И — молчала. Ждала ответа.

— Домой? — искренне изумлялся Ханин. Я вообще домой не пишу. Мои знают, что

я поехал куда-то к морю. И — все.

— А невесте, поди, написал…

— Нет у меня невесты.

— И не было?

— Была. Теперь нет.

— А где она? Неужели от такого, как ты! … и — ушла?

— Погибла она.

— Под поездом? Ее Анна Каренина звали, да?

— Причем тут поезд? — криво усмехнулся Димка в темноте. — Убили ее.

Задушили… зарубили топором. Труп разделали. Вот так отсекли… и так… —

Димка ласково, очень ласково гладил Эллочкины ножки под самым ее животом. —

а голову ей… отрезали!

— Ой, кошмар какой! Э, да ты все врешь!!! Врешь, напугать меня хочешь…

Врешь! Да?… Да?!…

Плотно лежит под ее левой грудью Димкина рука. Тук… тук… тук… нет,

совсем не испугалась она — ровно стучит ее сердце… ровно — как часы.

Отсчитывает оно время… Какое? Первое или последнее?… И — чье?!…

IX. СОБАЧИЙ ПРАЗДНИК

Утром Димка на море не пошел, сказался больным. Он выпил горячего чаю и

уселся на крыльце своей пристройки. Прикрыл глаза, прислонился к перильцам

и… задремал.

Всякие мысли мельтишили у него в голове, а думал Ханин вот о чем. Если бы

он женился на Ниночке раньше, то наверняка не было бы всего этого… Но как

же он мог раньше на ней жениться, если впервые они встретились десять дней

назад?… только десять дней…

… Это он во всем виноват! Это он завез ее сюда, в этот проклятый

поселок… А как она просила его еще до этого: «Давай здесь сойдем… давай

здесь»… видать чуяло ее сердечко лихую беду, смерть неминучую!

Ханин скрипнул зубами и очнулся.

Вышедшая из дома бабка не заметила квартиранта. Димка хотел было ее

окликнуть, но промолчал. В цепких старушечьих руках он увидел большую

черную катсрюлю… Что-то бурча себе под нос, бабка прошла через двор,

густо заросший травой и остановилась в дальнем углу участка, там, где

виноградные лозы бросали на землю густую тень… Димка услышал рык Гитлера

— так звали хозяева свою матерую кавказскую овчарку. Ханин вздрогнул, хотя

и знал, что пес на надежной привязи… Черный бабкин платок мелькнул за

оградой — она ушла.

Димка огляделся, прислушиваясь к гудению пчел над цветами и неспеша пошел к

винограднику. Гитлер с жадностью хрустел костями. Услышав чужие шаги, он

поднял голову и зарычал… среди кровавого месива Димка увидел обрубок

человеческой кисти. Это была левая рука Ниночки — Ханин узнал ее по

обычному для покойницы фиолетовому маникюру…

Глаза Димки застлал туман. Он поплелся было обратно на свое крыльцо… его

била крупная дрожь. Но на полпути Ханин все же взял себя в руки и решил

вернуться.

Ведь сам Бог послал ему искомую улику. Да еще какую! Димка осмотрелся в

поисках длинного прута, которым можно было бы вытащить у Гитлера из-под

носа столь лакомый кусочек… тот самый, с фиолетовым маникюром.

Рядом с тропинкой валялись грабли.

Схватив их, Димка бросился назад. И… увидел на месте собачьего пиршества

только окровавленную смятую траву. … Димка попятился и споткнулся о

стоящую неподалеку черную кастрюлю, заглянув в нее с тайной надеждой. Пусто!

X. ЗАПАДНЯ

Эллочка в тот день с базара припозднилась.

— Оно и понятно, — думал Димка. — Мяса-то навалом!

Он вспомнил тот злосчастный килограмм вырезки, который когда-то у этих

людоедов по дешевке — и к горлу его подкатила тошнота, еще более

нестерпимая от того, что мясо то… было очень вкусным!

Поздним вечером, когда Эллочка уже поглядывала на диван, Димка сказал ей

спокойно:

— А с Ниночки у вас поди большой навар идет?…

— Ты это о чем? — сузила свои черные глаза Элла.

И тогда, неспеша, сам удивляясь ровному своему голосу, Димка выложил ей

все, что знал. Эллочка слушала его с кривой усмешечкой, а выслушав —

потрогала Димкин лоб.

— Ты и вправду заболел, — сказала она. — У тебя же сотрясение мозга было и

галлюцинации… а ты целыми днями на жаре! Читаешь много… Случайно, не

про Робинзона Крузо?…

И все-таки — Ханин мог бы поклясться в этом! — она чуть побледнела…

— Ложись, поспи, — участливо сказала Эллочка. — Ладно уж, я к тебе сегодня

… приставать не буду. Впрочем, рядом лягу. На всякий случай…

Димка послушно прикрыл глаза, притворяясь спящим.

… «И если привести в движение цепь событий соответствующего ряда…»

Пожалуйста: он ее «привел». Что дальше?!

Бежать отсюда как можно быстрее! Поднять людей! Лишь бы вырваться отсюда, а

с уликами — потом разберемся…

Невольно Ханин задремал. В полузабытьи он слышал, как Эллочка ходит…

словно ищет что-то. Стукнула дверь.

Димка очнулся мгновенно — как и не спал вовсе. Пристройку отделяла от

хозяйского дома легкая дверь с матовыми стеклами. И теперь на ней, как на

экране, Ханин видел две тени: горделивый точеный профиль Эллочки и круглый

силуэт бабкиной головы. Большой крючковатый нос старухи прыгал над ее

впалой верхней губой, трясся острый подбородок… она что-то говорила…

— Жаль, что я по ихнему не понимаю! — подумал Ханин. И вдруг виски ему

словно сильно сжал кто-то… от резкой боли Димка чуть было не потерял

сознание. Впрочем, это ощущение было коротким и пришло оно как-бы изнутри…

Теперь он понимал чужую речь, как свою родную.

… — Неужели вы будете их кушать?! — спрашивала Эллочка явно брезгливо. —

Они же как резина… не разжуете!

— Разжую! — с коротким смешком ответила старуха, и Димка увидел, как тень

ее оскалила зубы. — Я вчера уже одну сворила… Не пропадать же добру, коли

такая ГРУДАСТАЯ БАБА попалась!

Димкино сердце захолонуло и стало куда-то падать… падать… но его на

пути в небытие подхватили те же самые невидимые руки и Ханин понял: за его

спиной стоит Некто-необъятно могучий… «Вдвоем мы победим!» — эта мысль

пронзила Димку как молния… Вселенская черная бездна на миг приоткрылась

Ханину, и он заглянул в нее с жутким, ни с чем не сравнимым восторгом! Так

вот, значит, оно каково — высшее причастие Добра… захватывает дух от

падения стремглав в чашу зла последней каплей!…

… — Вы сами виноваты! — срываясь на фальцет, визжала Эллочка. — Пошли

Гитлера кормить, а по сторонам — нулями!…

Димка тихо-тихо спустил правую ногу с дивана. Хорошо еще, что он одет. А

вещи, паспорт?… Черт с ними!

Дверь с размаху открылась, Эллочка влетела в комнату.

— Ты что, с бабкой поцапалась? — сонно пробурчал Димка и перевернулся на

бок. Мгновение Эллочка молчала, будто что-то обдумывая, потом

лениво-врастяжку ответила:

— Да ну ее! Все чем-то недовольная… Подвинься-ка!

И она прилегла рядом с ним, не раздеваясь. Тихонько засопела, уткнувшись

носиком в плечо… Где-то на хозяйской половине хлопнула дверь и через

минуту под окнами послышалось глухое рычание Гитлера.

— Бабка спустила пса, — подумал Димка. — Значит — началось!

Он метнулся с дивана… дико блеснули черные Эллочкины глаза — она,

привстав, вцепилась пальцами как когтями в его спину. Коротким, точным,

рассчитанным движением, Димка ударил ее в подбородок.

Эллочка захрипела, но пальцы не разжала.

Стеклянная дверь на хозяйскую половину распахнулась. На пороге, осклабясь,

стояла старуха. Ее желтая, морщинистая и костлявая рука крепко сжимала

отполированное от постоянной работы топорище. Димка отшвырнул в угол

Эллочку, выскочил на крыльцо и встретил взгляд налитых кровью глаз Гитлера.

Пес присел, готовясь прыгнуть…

XI. А  ПОСЕЛОК — СПАЛ

Из материалов уголовного дела:

«Постояльцев обычно искала бабушка — одиноких, солидных. Не помню, кому

пришла в голову мысль… Ну, в общем, убивала я. Душила… Потом с бабушкой

перетаскивали тело на кухню, разделывали мелко. Мясо откладывали на

продажу, остальное варили… потроха и лишнее — собаке. Сами ели редко. Мне

не понравилось… Этого я просто пожалела, он… симпатичный, а мяса… в

нем мало… Если бы он не увидел, я отпустила бы его домой. Пусть живет»…

… Димка бежал с горы к морю — падал, катился по камням. Гитлер все же два

раза достал его, брюки Ханина превратились в окровавленные лохмотья.

А поселок — спал…

Выскочив к базарчику, Димка подхватил с земли половинку кирпича и с размаху

запустил ее в окно продмага. Взвыла сигнализация.

Милиция приехала через пять минут. Ханин, крепко ухватившись за сук, сидел

на высоком дереве. На приказ «Слэзть!» он не реагировал и дюжему

оперативнику пришлось карабкаться наверх, чтобы разжать его ральцы…

… Через месяц кто-то из местных жителей поджег ставший бесхозным дом

Эллочки. С треском взметнулось в небо пламя. И люди с содроганием услышали:

где-то далеко в горах завыла собака…

После этого зловещего приключения потусторонний голос наконец-то перестал

надоедать Димке. И лишь тогда Ханин догадался, КОМУ он мог бы

принадлежать…

Насколько известно автору, Дмитрий Ханин до сих пор не женат.

One Reply to “НЕ РАСТЕТ ТРАВА ЗИМОЮ”

  1. че за хуйня? где нормальные авторы??? нормальных авторов давай, скотина!!!! бллляаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааать!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *