ПИСЬМА И ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. 1996 год

*

«СТРАНИЦЫ  ЛИТЕРАТУРНОГО  ДНЕВНИКА»

/1,2 авторских листа/

8.03.

Пишу Вадиму Булатову в Воронеж и в Израильский культурный центр…

25.03.

Кропаю страницы литературного дневника, шлю Галине Кулик в Киеве и Вадиму

Булатову в Воронеж. Если бы хоть когда бы удалось объединить усилия этих

энергичных людей. Это бы могло стать интеллектуально-динамичным шоу с ярким

издательским выбросом. Пока же идет взаимная прокачка рабочей информацией

Душ…

27.03.

Письмо Булатову Вадиму в Воронеж.

Поэзия на перепутье…

Мать вашу так, не обессудьте!..

30.03.

День трудового Вестника: Воронеж-Дунаевцы-Киев-Га Тиква (Эрец)… Из всех,

похоже, Женька Водзинский после двухлетнего перерыва более всех ждет.

*

«ЛИТЕРАТУРНЫЙ  АПРЕЛЬ»

/1,9 авторских листа/

/Эпилог/

Он наступил вскоре за литературным мартом, который читали и слушали в Киеве и

в Воронеже. Литературный апрель будут читать в Воронеже и в Полтаве, а

киевлянам и гостям столицы останется пока только слушать, ибо у меня

по-прежнему нет издательских мощностей… А что до литературной потенции, то

она вся в поллюциях, фантазмах, в житейских миазмах и общественных измах…

Но так уже случалось не раз. Это и помогало, и даже потворствовало

вызреванию литературных гениев, Б-же, упаси только не украинского народа!

Скорее всего, литературного гения обхезанных народов «эсен Гэ». Вот это

самое Гэ в равной степени простые люди жуют и на Украине, и в России, и Б-г

весть, где еще прежде был Союз! Аминь!

*** Под сим Веле Штылвелд.

7.04.

…Шлю очередные письма Галочке Кулик и Вадиму Булатову. О природе этих

писем. Предварительно, я не жду скорых на них ответов, ибо здесь скорее

материал аналитический. В нем интересен даже не я, а то, как я

плыл-барахтался, ибо то же происходит с каждым из нас, и здесь мой опыт

бесценен. Для умеющих выставлять свои Души — это еще один доподлинный

инструмент гравировки собственной значимости во Вселенной. И не это ли

главное…

13.04.

…Отослал Вадиму Булатову книгу Леонида Нефа с автографом…

21.04.

Из письма к Галине Кулик. Литературный март читала она и мой воронежский

издатель — Вадим Булатов, человек, ведущий мое творчество вот уже третий

год, хотя пробивание литераторов — дело неблагодарное…

*

«ЗАПИСКИ  ПРАЗДНОГО  ЧЕЛОВЕКА»

/5,5 авторских листа/

/Из эпилога/

…Ведь не работаю я уже пятьдесят дней… Мне бы и сказать кому-то об этом,

да кто же, Господи, способен это услышать… Кто?!.. Рачек, Леха, Андрей,

Вадим, Галка…

13.07.

…Дома меня ожидает почти в полночь телеграмма.

ПРОШУ ВСТРЕТИТЬ 21 ПОЕЗД 231 ВАГОН 9 ВАДИМ БУЛАТОВ…

Сработало! Полтора месяца интенсивного зазывания в Киев, где уже зреет новый

«Самватас», которому все еще не желает отчаянно Доверять Галча Кулик… Но у

меня больше не на кого ставить… А ставить просто необходимо. Киев не

должен заглохнуть на одном мелкоразмерном «Ренессансе», в котором, что ни

автор, то умер, либо эмигрировал к Евгении Марковне… Такой журналец поневоле

задрал всех, кто способен еще шевелиться и хоть как-то пищать: ПИНь-ГВИНь…

Вынь и положь перед этим Шлапаком /издатель и редактор «Ренессанса» — В.Б./

Душу. Он тебе ее тут же обхезает…

Телеграмма—спектрограмма—панорама—Харе-Йяма, Кришна—Рама—Зяма-яма.

21.07.

День в чем-то особый: встречаю Вадима Булатова — предощущение успеха, триумфа

шириною с декаду… итого — десять дней, а в голове — пахота… Сейчас я

затеял некую полемику своей собственной бессмертной Души со своими смертными

прижизненными желаниями, которые скорее и чаще самому мне понятны. Из всего

этого должны в конце концов вызревать книги, много книг, ибо кроме меня об

этом сказать более некому. А в это время окрестный мир решает какую-то

жутко-повседневную задачу: ВСЕ, что может стоить — должно стоить… Чем не

рецепт капитализма. Насчет же самих рецептов, как сказал один старый мудрый

аид, то и ими надо уметь пользоваться, и именно для этого существуют

врачи… Ох уж эти мне времена, когда так много советчиков как проглотить

пилюлю вместо того, а какую же пилюлю глотать… Пока же встречаем Вадима

вместе с Андреем Беличенко, у Андрея же знатно обедаем под церковные

подголоски хорошего Кагора. Пьем на двоих — мама Андрея Валентина

Николаевна и я… Финкельштейн, Литовченко, Лысенко в литературных

подголосках дня…

22.07.

Декада жизненного обустройства… Сон: ночь-чтение неизвестных строк Антуана

де Сент Экзюпери. Я тронут до слез… Он мне бесконечно ответен. Я так

долго, так очень ждал услышать и его голос, и его графско-французский, и

наконец его какой-то низко-баритонистый грассирующий русский, чтобы понять:

о чем же идет речь… И я его понимаю! Язык божествен, а то, что он хотел

сказать, как раз сегодня приходит ко мне — это ли не чудо!.. Я протягиваю

Антуану руку через вязкое пространство моего сна, и даже ощущаю, как и он

протягивает мне свою… Но оба мы не властны над временем. Между его гибелью

и моим рождением так и остается навсегда десять лет… Это мертвое поле

времени: ни ему, ни мне его не

преодолеть… Десять лет нас обоих не было на этой земле… Но сетовать нам

не надлежит там, где за нас распорядился случай, а, возможно, и Рок… О,

как пел Року дифирамбы мой покойный родитель… Я еще слышу его перегруженное

всяческой мистической чепухой эссе, которое только и осталось навсегда у

меня в памяти… Антуан не блажит: его образы более сдержаны, и поэтому

более земные, и поэтому более мне ответны… Я ведь Телец, родившийся в год

Лошади… Все мы, КонеБыки, требуемся нашей планете для обильнейшей пахоты,

и чему удивляться тогда, что иллюзорное мы отторгаем и принимаем от жизни

лишь то, что способны осязать и удерживать — будь то перегруженные

стремлением к нам Души, или грузные, пока и не дошедшие до нас кошельки. Мы

просто обречены быть сострадательными и богатыми, не смотря ни на что… Об

этом мне и хочется безудержно поговорить с запредельным месье Антуаном, хотя

на земле его почти бы мог заменить собой и восполнить, как это не невероятно,

мой воронежский издатель Вадим Булатов. Пока же пробуждаюсь, а в голове все

время продолжаются никому более не слышимые звонки… Все время пытается

дозвониться мой дорогой месье Антуан… мы не обо всем переговорили с ним

этой бездонной ночью… так и хочется прорваться к телефонной трубке, но

телефон молчит, пока не звонит Вадим. Вчерашний вечер окунул нас в вечерний

литературный Киев — прежде всего у планетария поджидал нас Алексей Никитин

со своей серо-коричневой колли. Мы сидели в летнем кафе за стаканами с

минеральной водой и говорили о разном. Шла приценка-пристрелка Вадима и

Алексея… Увы, Киев артачился… Создавалось упрямое впечатление, будто

Вадим прибыл к нам тащить нас в большую литературу волоком… Такое же

впечатление осталось у меня от приема в доме Сергея Черепанова, где я

впопыхах выворотил в туалете давно уже обветшавшую дверную пластиковую

ручку… Получили мы с Вадимом по опрятнейшей добротно сделанной книжечке

Сени Поторашного «Вспоминал-люмина», да так и отбыли. Я — домой, а Вадим к

Шлапаку, чье имя я теперь все реже произношу всуе. У меня от общения со

Шлапаком во времена оные навсегда так и остался свой люминал… Люминал

нечистоплотнейшего на этой земле издателя… Единственное, что скрасило этот

слегка сгамняканный каким-то общим недоверием к Вадиму вечер, так это то, что

Сережа /Черепанов — ред./ читал. Он читал умело и образно, становясь сам на

время то патокой, то «Песнями Кольцова», то фисташками… При этом на столе

не было даже зеленого литературного чая… Ах, сколько ни говори «халва»

— во рту слаще не станет… Я так и не поел в своем несытом детстве столь

хваленых Сережей струделей разновсяких, зато в интернате в то же время я

как-то жадно догрызал за своих одноклассниц недоеденные ими микроскопические

порции куриного мяса… О, тогда я казался себе сытым волком, страшно

чревоугодным уже потому, что от овсяной каши мой барский в четвертом

поколении организм просто не желал расти… Так что не до струделей было мне

в интернате…

Сегодня же навзрыд стал разрываться телефон сразу после звонка Вадима.

Повыползали на свет все литературные парии… Никого из них не было тогда,

когда я два битых месяца сидел на жопе один… Сейчас же я становился вдруг

сталкером при господине Издателе, и все со мною желали потолковать: и месье

Орловский, и месье Финкельштейн, и месье Зарахович. К двенадцати дня у

планетария набралась критическая литературная масса, и всей четверкой мы

отправились разыскивать питейно-винное заведение для эстетов: и Сергей

Орловский, и Боба Финкельштейн, и мы с Булатовым, который, как я знал, уже

очень прочно не пьет… Хотя это и не повредило прочим. В кафе «Одесса»

литературно ужрались до гаси кнопки ума двумя фаустами портвейна-приморского,

после чего пошли шляться с проблемами обустройства газеты «Веста»…

Сострадателей не нашлось… Сильно экзотической по мнению многих оказалась

сама суть задания — обустроить готовую газету за готовые киевские деньги…

Я долго думал — в чем же суть экзотики, и разыскал у себя в памяти мистера

Карнеги с его предупреждением полагаться в делах только на людей, которых

сам ты хорошо лично и давно уже знаешь, а вкладываться только в то, что даст

тебе и миру настоящую должную опору… Вот почему с «Самватасом» все

выглядело значительно понятнее и проще… Здесь и Вадим выступает в роли

автора и мецената, и мы не скрываем того, что мы хоть и беспортошны, но

отчаянно духовно близки и на нас можно ставить, ибо завтра мы отдадим тем

же… А «Веста»… Что-то здесь было для киевской литературной братии не

так. тем более, что Киев давно и прочно разорван-поделен между разновсякими

информационными карлами — жутко подозрительными и недоброжелательными. Об

этом, по крайней мере, нам без лишнего украшательства напомнили во всю

катушку еще в одном вновь рожденном информационном уродце — газетенке

«Столичная», которая как и ее ликеро-водочная тезка, увы, не выдерживала

допустимых градусов… А прогулка в концерн «Правекс» только уточнила

позицию киевских национал-капиталистов: не пущать! Вот и еще раз умно

подтвердилась мысль, что в этом мире могут выживать только по-настоящему

сносные издания, как и закладываемая в издание журнала «Самватас» идея

литературно-творческих тандемов, иначе прокатят, ибо город Киев литературно

плюгав… Как ни странно, но именно у Вадима Булатова в кармане оказалась

именно такая шевелящаяся киевская команда. Кто же в том повинен, что наше

жлобье не интересуется меценатством, и только на Вадима сегодня уповает

«Самватас» в надежде на свой N 18… Подтверждается горькое — нет пророков

в своем Отечестве, хотя и приходит вечером к нам с Вадиком месье Зарахович, и

вдруг лепит как с горки: «К чему журналы, господа! Мир выпускает книги!»

Мир-два — это не мир-один. Нашим ущербным миром-два правит жлободрон. Вот

он и чинит над нами расправу… В городе — встреча с Вурдалаком,

неприкаянно задерганным, дома у меня в гостях супруги Литовченко.

23.07.

Я — триумфатор?! Ночью галлюцинировал… Превратясь в некоего миллимонстра

после длительной ночной беседы с Вадимом, во время которой меня всего более

поразил рассказ о том, как его, шестнадцатилетнего парня, чуть не зарубила

топором его собственная мать, да еще о том, что его нынешняя жена Лена,

прежде была женой его рано спившегося брата. Это натолкнуло меня на мысль о

том, что писаки человечества как-то страшно между собою похожи и их носит от

одного к другому по каким-то бесконечным комплексам. И пусть мне никто отныне

не врет — НИ ОДИН СЧАСТЛИВЫЙ ЧЕЛОВЕК НЕ СТАНЕТ МАРАТЬ БУМАГУ… Наше

бумагомарание — это попытка оправдаться в нашей общей ущербности. Да будет

вам известно, господа пишущие, мы — КАСТА, отвечать за которую никто в мире

не сумеет. Нас сбродило время в какие-то особые дрожжи, и боже вас упаси

выдернуть кого-то из нас — реакция мести с нашей стороны будет мгновенной:

в отместку мы выдернем из вашей благополучной среды более ста мстителей за

одного и девяносто девять из них приведем к житейскому краху, чтобы только

один смел заявить, что и он наш, пишущий… Остальных вы отыщете в грязных

поддонах ваших заеханных городов, ибо они недоЛюди и, увы, недоПисаки… Это

следует всякий раз помнить, когда агрессия с вашей стороны считается

необходимой. Даже и не думайте подобным образом поступать… Мы всегда

сбродим новое литературное сусло, даже когда останется нас с горький пшик!..

Все пути писательского естества однозначно приведут на Голгофу, но не будет

она для всякого из нас тесна, ибо на плечах прежде распятых мы очень

запросто переберемся на небо, тогда как вам этого не суметь… Не узреть вам

и сон, тормошивший меня прошлой ночью, когда галлюцинируя, я всю ночь видел

узника, связанного чужой восхитительной плотью…

Письмо от Гали Кулик требовало от меня по-простому: брось, Велечка,

блефовать в своем херовском замке Иф и переходи предметно к лозунгу всех

поллюций и революций — даешь голых нетраханных баб на свой баобаб! Недурно

бы… Смеялся от души и Вадим. Но с бабами не в дугу, в меня накрепко засело

— совковые бабы прочь!.. Не я их уродовал, не мне с ними и жить… Весь

день навьючен литературно…

24.07.

И все-таки неуставной треп с Вадимом Булатовым о неуставных отношениях губарей

со спецназом в бытность его службы в СА ужасны. Все эти в стиле Рэмбо-Сталлоне

садистские избиения, когда «подопечным» предлагают вздуть воздухом грудь в

«четыре атмосферы» и потом куют эту грудь молотом отпущенных на свободу

кулаков десантников, когда вылетают не только стоны, но и ребра не могут не

озлоблять человека… Вот тебе и «…батяня-комбат»… Для любителей

разнообразия предлагался еще и веселящий спецназ «электрический стул», когда

ноги поднимаются под углом в девяносто градусов на прикрученном к полу

табурете и удерживаются в таком милом положении под наблюдением бдительных

спецназ-палачей на протяжении трех-пяти минут /здесь Веле несколько исказил

процедуру не по сути, а по ????? — В.Б./. Вот тут-то

подопытно-истязаемых и начинает трясти от обыкновенного перенапряжения. И

если при этом соскальзывает с табуретки рука, то это приводит к вывиху либо

даже перелому ключицы во славу «батяней-комбатов», хорошо ведающих о такого

рода истязаниях… После такого только и захотелось сказать Вадиму:

— Пиши! — люди, уставшие на гражданке от моральных истязаний системы,

забывают, что к ним еще система не применила пока что истязания физические

только из-за новомодной игры в постсовскую демократию, но батяни-комбаты уже

занимают свои места и выходят на позиции охоты за простым житейским

инакомыслием… Диктатура в нашей раздолбанной на территории-бундустаны

стране вскоре сможет ужаснуть всякого… Приемы этого ужаса давно в нас

гнездятся и заранее отрабатываются втихаря…

С этим можно понять и Вадима: глядя на нас, он начинает для себя осознавать,

что кровавая российская драма все еще далека от украинской гуттаперчевой

оперетты… А вот это всем нам сегодня следует понимать. В чем-то нас жизнь

сегодня щадит. Живи у нас Солженицын, он бы первым заметил это, но сегодня,

увы, он принял стороны очередных ура-идиотов, тогда как для моего деда Наума,

вечного узника ГУЛАГа, его «Один день Ивана Денисовича» был просто

потрясением! Это была единственная книга советских авторов, которую он,

кавалер орденов Славы, прочитал от корки до корки.

25.07.

Очень много прошлого в моем доме. Если не разжижать, то со временем оно может

превратить мое творчество еще в прижизненную могилу. Выбираю для передачи в

Воронеж в авуары Вадима Булатова все то, что мне уже отслужило в моем

духовном становлении, но уже стало документом времени — интересным, но…

скорее, историческим… Пока же перепечатываем с Вадимом с утра

письмо-рецензию о поездке воронежского мецената по делам литературного Киева

в газету «Графитти», и теперь только остается поражаться тому, что киевских

булатовых-сытиных просто не было и не будет. Скрадерные жлоба наши милейшие

предприниматели… Столь более мишурной публики нет более нигде в совке…

Удручает то, что это надолго, если только не навсегда… Почему же русская

земля России явила миру Вадима Булатова, а русская же земля Украины — пшик?!

Да потому, что для украинцев было всегда характерно нахапаться, а затем

удавиться… Горькое заключение, скорее диагноз, который и держит нас на

уровне зачаточных изданий вот уже добрых пять лет… Скольких же эти горькие

годы скопытнули с катушек. Есть временный откат и у Вадима, некогда

выпускавшего свои газеты огромными тиражами. Но сегодня он по-хорошему

приставуч: в издаваемой им серии «То, что я успел» — ни тени бахвальства

— 65, 66, 67-мые книги этой серии посвящены мне. Мои стихи, письма, эссе,

рассказы… Да, сегодня это издано по два экземпляра, но своим издательством

«Остров» с клеймом единорога в гуще лесной он и не ставит пока иной

задачи… и это не просто архивные раритеты на поиграться… А поэтический

сборник «Елена», а все та же вечно живая газета «Виктория», а продолжаемая

Вадимом до бесконечности серия постучавшихся в его душу и на его личный

конкурс авторов. Эта серия не заканчивается 67-м томом и не начинается 65-м,

которые он весь сегодняшний день тщательно вычитывает и выверяет, уточняя у

меня смысл неологизмов а-ля штылвелдизмов, характерных только мне. Он делает

один научную работу целой экспедиции мифического института современной

литературы… Похоже, что только ему я передам на хранение свой архив.

Беззубо-ничтожная Украина облыжется, как вечная мачеха своих литераторов.

Сейчас же обсуждаем с Вадимом воронежские варианты сигнальных изданий моих

двух школьных романов «Новая Лолита, или майский синдром» и «В Германию я не

уеду»… А ведь романы написаны на киевском духовном тесте и имели бы право

быть изданы в Киеве, как живое, наболевшее, честное признание о том, как нас

выкрутило наше проклятое время… Но только Вадим находит время обсудить

сейчас то, что завтра этот бездонно-бездуховный город запишет себе в актив

так же, как он записал себе в актив всего двухдневное посещение этой

всесоюзной духовной помойки в бытность еще самодержавия в 1912 году

Александром Блоком, а Виктор Некрасов, открывший миру киевский «Бабий Яр»

глазами очевидца, был навсегда изгнан, уехал и Шолом Алейхем, и Анна

Ахматова, и Михаил Булгаков, и Константин Паустовский… От Веле Штылвелда

вы этого не дождетесь. И прежде всего потому, что он нищ, как самая

последняя корабельная крыса. А может быть как раз в этом и счастье для

Киева, что я-то хоть не уеду, и что воронежский меценат Вадим Булатов

переворошит весь наш киевский литмуравейник, давно уже

беспризорнообездоленный, и тогда УСПЕХ ВЫРВЕТ ИЗ СПЯЧКИ ВСЕХ ТЕХ, КОГО ЕЩЕ

ВЧЕРА НЕ ЗВАЛИ НА АЗАРТНЫЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ СКАЧКИ. И они куда интереснее, чем

подпольные собачьи бои… Литераторы загрызаются по-особому и кусают обычно

во сто крат больнее, а главное, зрителей, читателей, думающих и шевелящих

мозгами… Эти-то мозги самым настоятельным образом хотят сегодня присыпить и

надолго… А все может оказаться куда как просто: если Вадим отыщет 200

зеленых на N 18 «Самватас», то почему не отыщут этих денег киевские меценаты

на NN 19, 20 и т.п. Водилась бы такая традиция, ох и гремел бы ныне

заеханный литературный Киев!..

О переданном же Вадиму подумалось: время было вывести из дому старые

каравеллы, тем более, что Вадим сделал меня на два года духовно моложе,

возвратив мне сгусток моего творчества за 1994 год, когда и сам я был свеж,

и время ароматнее было… Сегодня уходящие каравеллы навсегда увозят из

моего мира чужие, задолжавшие мне, миры. Я их прощаю. И пусть это теперь Мои

старые вещи, но каждая из них еще помнит мир, из которого она ок мне

перебралась… Вот я их и передаю дальше с тем, чтобы возможно ими оплатить

и свои кармические долги, а миру подарить интерес, а что же все то, над чем

я так долго дрожал… Впрочем, амбициозная мысль. И еще мысль:

стакан с нерасплескавшейся водой однажды начинает плесневеть,

а бронза, что бывала под дождем, являет предка: зеленмедь.

Тот же, кто создает свой литературный архив, тот невольно создает свой

литературно-жизненный саркофаг, в котором однажды как бы заживо умирает,

если только перестает и впредь шевелится, пораженный всем прежним к самому

себе величественным… безразличием. Мир не рукоплещет тому, кто еще при

жизни не подарил себя Человечеству, но, пардонь-те-с, ДЕЯНИЯМИ… В том и

необычно простая, житейская прелесть Булатова, что за ним идут маленькие,

мишурные литературные люди со своими стихами и потом лишь потому, что он

единственный из немногих способен на деяния в литературе, во имя литературы,

не смотря ни на что, а значит с претензией быть услышанным и не погребенным

под скопищем литмусора завтра. Но даже тогда, когда отлита бронза-копия и

рукоплещет мир, то живым нисколько не легче, ибо жизненный бульон сваривается

не сразу… И хотя во мне самом что-то жизненное не сварилось, но вот

писательство во мне состоялось… Всем иным, кто еще наблюдает за мной

всерьез, этим как бы сказано: слушай меня, делай как я… Ай да Титомир, ай

да сукин конь…

*

С конца 25.07. по середину 30 июля — пропуск.

*

30.07.

…А по Вадиму Булатову логика Карины Сычевой и того проще. В свои двадцать

восемь — она мать четверых детей: трех пацанов, которые не берут без спроса

конфет, а наяривают булку с майонезом, и грудничковой Марийки. По логике

Каринки:

а) чем будут рожать пропащие, уж лучше стану это делать я;

б) дети должны расти как трава…

Для меня, выросшего в интернате, логика Каринки все более и более

интересна…

В итоге дня: НАДО ЖИТЬ, А НЕ ВЫЖИВАТЬ — рецепт киевской поэтической

пиздобратии. К ней добавился Вадим Булатов, у которого головные виды на

выжимку подсолнечного масла из давальческого жмыха, а затем спонсирование

людей чистой литературы… В Киеве таких чисто русских чудаков не сыскать…

У нас не только конфеты в литературных семьях роскошь, но и случайно

изданные наши публикации, книги…

8.08.

Сейчас рассмотрел свою тюремную по жизни комнату с желтыми обоями и зло

ухмыльнулся… Таких как я надо еще при жизни развозить по музеям

литературно-тюремными экспонатами. Можно не только в Воронеж, но и на

Чукотку, и на Дикси вывести из квартиры совместно со мной весь хлам прошлого

Воспарения и налепит-наставить на планетке музеев имени таких же как и я

мудаков, чтобы они более на этот свет не являлись… Здесь они никогда и

никому не были нужны…

15.08.

Что меня сейчас всего более занимает, так это мои компактные, в разное время

написанные романы: «Блондмисска», «В Германию я не уеду», «Майский синдром,

или Новая Лолита» /раньше назывался наоборот — В.Б./… Все они в разной

степени готовности попали в руки единственного человека — Вадима Булатова…

29.08.

…И после этого мне приснился совсем уж нелепый финансовый анахронизм.

Сдачу с украинской вновь вводимой гривны мне дали советской мелочью. И у

меня ее было много, очень и очень много. Вот и позвонил после этого Вадим

Булатов из Воронежа и пообещал переслать деньги за два месяца… «Самватасу»

быть… Боже мой, чем только я жив сегодня… Одной глупой надеждой! Господь

с нами, нелепо восклицаю я… как же я буду богат — по глупому гремит у меня

в дырявой башке…

*

«РАСКОПКИ  СОВЕСТИ…»

/4,8 авторских листа/

5.09.

…Последнее, ну, что вообще меня бесконечно порадовало, это то, что Вадим в

скором времени пообещал мне компьютер. Да, в моем писательском мире без

компьютера просто ужасно…

6.09.

…Позвонила с практическим советом для Вадима Карина и сообщила через меня

ему, что нет смысла привозить из России 1000 долларов, так как выгода от

размена мизерная. Настоящая выгода возникает уже только при обмене сотен

тысяч долларов, а таких денег ни у самого Вадима, ни в его окружении нет…

Увы, на нет и суда нет. Курс непредсказуемо в угоду менялам прыгает, так как

отдан он менялам на откуп. И уж тут, не зная города, при такой нестабильности

можно мило и отчаянно прогореть… Ко всему в разговоры с посещением Вадимом

Киева вдруг ввязалась обычно молчаливая на сей счет мать:

— Что-то Вадиму на этот раз очень понравилось в Киеве…

— Думаю, что да… Но, со временем, как и всегда, жизнь поубавит иллюзий. В

этот проклятый город надо вжиться, чтобы до конца понять, что он в себе

таит… А таит-то он бездну… Сегодня так думаю я. А принимать мои горькие

слова в расчет смеет не всякий… Ведь мой мир по-прежнему без друзей…

Бросив на Книгу перемен» (2, 6) суммарно 46: «Затаиться: некто предложит

помощь, от него же последует и совет… При теперешнем раскладе у меня

достаточно развита ТРАГИМНИТЕЛЬНОСТЬ… Ждус-С!..

…Нет, наш мир пока сможет, будет цепко держаться за «Самватас», как в

самом начале он пытался держаться за «Ренессанс», который с годами, увы,

погряз в своей дилетантской дерьмовости… А вообще-то жаль… Ну что же,

выйдут пока наши не до конца полные собрания сочинений в издательстве

«Остров» неуемного воронежского, по-настоящему РОССИЙСКОГО мецената Вадима

Булатова и застынут на старте времени, а когда время придет в очередной раз

потрясти за холку поруганную нашу совместно Историю, верю, музе Талии все эти

наши недоПСС еще ой как пригодятся, хотя бы как обвинительные документы

эпохи огульного безвременья. Аминь! Пока же планируются в серии Вадима

Булатова «То, что я успел» книги 97, 98, 99 и от 101 до 199, посвященные

одному только автору. И уж скоро этот автор — я, хотелось бы быть и

оставаться предельно честным…

8.09.

…Пока же рассылаю очередные рабочие письма Вадиму Булатову и Гале Кулик…

На переезде, да и на переправе ни лошадей, ни издателей, ни просто

созерцателей менять в русском мире не принято. Пусть письма уйдут…

9.09.

За сто дней я настучал на машинке шестьсот страниц текстов не смотря ни на

что… Кто-то сказал, что это безобразно много… Кажется, Вадим… Кажется,

Люлька… Кто-то все-таки такое сказал /Вадим — ред./…

13.09.

…Однозначным чудом было и решение воронежского мецената Вадима Булатова

издать в своем микроволновом издательстве «Остров» квазиполное собрание

моих сочинений, как самого в чем-то показательного автора эпохи

гуттаперчевой независимости, когда во мне стал преобладать чисто

человеческий гуманизм с лицом космополита и киевскими ушами…

…Я мог быть и оставаться только духовным отцом, ибо лишен был средств на

содержание ЧЕЛОВЕЧЕСТВА ШТЫЛВЕЛДОВ и их потомков… А что бы дали

Человечеству сплошные без оглядки Штылвелды, или, скажем, Вадимы Булатовы,

или, положим, всевозможные Альбертики Эйнштейны? Нет, гениев у Человечества

должно быть немного…

29.09.

В три часа дня позвонил застрявший в пролетной для себя бизнес-акции где-то

под Нижним Новгородом Вадим Булатов, мой единственный пока что на этой земле

Издатель… Прибыл из Воронежа с сахаром, полагая приработать три российских

миллиона, ибо должен кругом бегом этом миру двадцать… Для этого арендовал

«Камаз» с которого в первую же ночь радостно украли первый мешок /этого не

было — ред./… Все остальное удалось сдать, но наличных денег у покупателя

нашлось не сразу. Довелось ждать. За каждый день простоя уплачивая по 300

тысяч за аренду автомобиля. Когда же пришло время покупать бумагу, то

оказалось, что закупочные цены подскочили с 2600 до 2800 за килограмм ли,

тонну. Скорее всего, тонну. Задачник не для слабых. Не следует считать во

сколько влетел Вадим, ясно и так, что долг возрос… Мир привычно ополчается

на подвижников и чудаков, увы!..

*

«ОКТЯБРЬ — МЕСЯЦ  МЕНЯЛ»

/по 18 октября — 5,3 авторских листа/

9.10.

В сумбуре восторгов вваливаемся на ЛИК, но меня несет даже тогда, когда уже

начинают читать, тогда как, между прочим, свои счастливые стихи (давно уже,

впрочем, потерянные) сегодня читаю и я… К тому же идет целая серия

радостных для всех новостей: выходит на настоящей финской бумаге настоящая

наша литературная газета «Русское собрание», и тем самым мы обретаем свой

громкий, по мере возможности, но истинно свой «киевский» голос, а во-вторых,

чего более всего ждут — вышла наконец совместная книга киевских поэтов «КТО

МЫ? Попробуем понять…», вместившая у себя под обложкой около восьмидесяти

киевских авторов, но именно сегодня мы видим и листаем только одну «сигналку»

в руках Васи Дробота, перебирая с любопытством каждую отдельную страницу…

Я весь в порыве профессиональных литературных эмоций — книга, газета… Вот

это жизнь: ее нам устроили Алла Потапова, Ольга Тарасова и Вася Дробот…

Тихо, профессионально и выверено во времени они впервые поставили на нас,

киевский подножно-литературный плебс гениев и уличных сумасшедших, чего

прежде в этом городе никто толком не делал. Ибо Души у прежних были от

увиданных сегодня в троллейбусе Подмастерий. Да, делал Киеву огромное

одолжение существом своего международного конкурса воронежский меценат и

издатель Вадим Булатов, но все его пробивалось к нам, в Украину по чайной

дозировке, поскольку и трудно, и пакостно перетянуть на себя заглушки времени

от политики, безденежья и опалины со стороны тех, кто хотел бы наши совместные

литературные каравеллы попросту сжечь…

18.10.

…А между тем сакраментальное пришло ко мне не случайно, ибо еще с утра

стоял перед глазами странный СОН-вакханалия.

…Я возвращаюсь из офиса менял уже совершенно в сумерках. Между домами

неожиданно знакомлюсь и увлекаю за собой отчаянно веселую молодую, но

невозможно крупную женщину… Между делом, сообщаю ей, что я — безработный

писатель, и узнаю от нее, что и она, мой ангел, сама под себя пишет и читала

мою совершенно неудачную первую поэтическую книгу «У сказки седые волосы». Я

грустно сознаюсь ей в том, что именно сегодня вечером у меня нет с кем

выпить бутылочку полусухого шампанского, без которого мне не уснуть… И тут

она легко соглашается выпить его со мной! Я безмерно счастлив, но… Дома

меня уже ожидают мой воронежский издатель Вадим Булатов и, конечно же,

Алексей Зарахович. В кухне накрыт торжественно стол. Он просто ломится от

зрелых сочно-черных ягод, которые едят оба и Евгения. Мать в соседней

комнате обычно трясет головой (знать бы мне, что это преддверие материнского

инсульта, который-таки привел через полгода мою бедную мать к параличу). И тут

вдруг вваливается поддатенький Сергей Щученко и очкатисто-очкариста девчонка,

и они оба начинают хамить и куражиться над остальными, сбрасывая все со

стола, и переворачивая сам стол вверх тормашками, а в это время в кресле

утопают и страстно обнимаются моя новая гостья и допустивший ее до себя

Вадим Булатов. (Знал бы я, что это было предупреждение и о том, что вскоре

Вадим прогорит до продажи собственной квартиры. Знал бы, предупредил бы и

его. Ибо, как видно, звали женщину не Евгения, а Беда… Эх, горе не Беда,

как же я этот вещий сон в себе проморгал!) Но тут нахожусь первым я, каждому

из присутствующих сую в руку бокал и после этого разливаю всем присутствующим

в этом развеселеньком кавардаке столь желаемое шампанское. Остается пригласить

в комнату мать. Но когда я иду за матерью, и пока я за нею иду, все лихо

вздрагивают и выпивают свои священные капли, и, как оказывается, вместе со

всеми и моя собственная расторопная мать. И тут я только припоминаю, что у

самого Сережки Щученко давече был День варения, где-то 12-го октября, а

посему очень настойчиво качаю с него бутылку. Но Сережка, привычно для себя,

глух и нем, и вслед за Вадимом лезет обнимать ядреннейшую гром-бабу Евгению

(вот почему и он так и не поступил на столь желаемые для него Московские

двухгодичные литкурсы). Не мешкает при этом и приведенная им самим

худосочно-очкаристая персона, несущаяся к Зараховичу с ведьмацким

сексуальным расхрыстом. Однако рафинированный Алексей гонит этот селедочный

хвост резко от себя прочь, что то же самое вслед за ним делает и Вадим…

От всей этой возни на полу возникает грязь. Мать укоризненно показывает мне

наши дорожки… Они густо отблеваны и разорваны в клочья…

— Опять мне стирать их и штопать, — с горечью говорит мне она, но тут же

уносит дорожки в ванную, а я прямо на полу собираю косточки от чернослива.

Они вязнут в блевотине, но превозмогая рвотный рефлекс, я иду выносить их в

белом пергаменте из дому… Уже возвращаясь от мусоропровода, встречаю

женщину в черном, с обтянутым, но мясистым смуглым лицом и иссиня-черными

ровными длинным волосами. Она почему-то совершенно внаглую выносит из моей

собственной ванной мои же фиолетовую и белую рубашки, совершенно не обращая

на меня никакого внимания. Мне только остается остановить и отобрать у нее

рубашки, что я тут же и делаю.

— Мои рубашки обычно выносит из ванной, а затем гладит мне только мать!

— Таня, скажи ему, что я с Детства за ним пеленки стирала! — Мать молчит,

как будто совершенно не замечая столь наглой и злой воровки. Похоже, ей

сейчас не до нее. В ванной полный ворох того, что предстоит еще постирать.

— Прочь, стерва, с дороги! — тут ору на смуглую женщину сам и резко

выставляю ее, мерзавку, за дверь. Навсегда… Там, за дверью, теперь и все

мои неприятности, как и неприятности малопреданных, но приятных мне по жизни

людей. Они как бы раздваиваются — их настоящие половины остаются со мной,

приводить мой собственный мир в порядок, и при этом удивительно обнаруживают

в нем себя. Их же беспутные половины рвутся ко мне из-за навсегда закрытых

для них в дом дверей, но я их более не впускаю. Тут уж праведные половины

вежливо прощаются со мной и уходят к своим неправедным половинам. В мире

СЕБЯ САМИХ друзья не хотят допустить стойкого раздвоения личности, и с тем я

их отпускаю. Теперь я знаю, что свои неправедные половины они всегда отныне

будут оставлять за разделяющей их пополам дверью. Остается разобраться

только с Евгенией, так как она остается теперь со мной один на один. Для

подобного разбора на обоих привлекает тахта. На ней я крепко обнимаю и целую

своего ура-гренадера в огромном женском халате. Естественно, что руки мои

лезут к ней под халат. Тетка, не отбиваясь, смеется. И вновь рядом с нами

Вадим. На сей раз он неторопливо раскачивается уже на кресле-качалке. С

грустинкой в голосе он мне говорит:

— Вот и пришла твоя слава, Веле. Но никто не думал, что ты встретишь ее так

одиноко. Ты выгнал за порог даже свою ЗЛЫДНЮ. Каково ей теперь?! Да и что

нам теперь, твоим прошлым друзьям, делать. Пристанет теперь эта

изнурительная баба Злыдня обязательно к нам — век от нее уже не отвяжешься,

пока заживо не изведет! Всем нам только и останется уходить с этой Земли. А

у тебя вскоре будут новые ковры и Евгения… Ты уж к ней привыкай, хоть и

большая она. Разве что Дюймовочкой назови, авось хоть морально тебя это

послабит…

— Да уж как-то поладим мы с ней, Вадим…

— А не жадный ли ты человечишко, Веле? — продолжает сокрушаться воронежский

мой приятель… — Ведь кто только до тебя с ней не был, а ты всех в пыль ног

своих вытряс, когда САМ с ней перебыл… Вот и я давеча от сожительства с

ней, сдобной булкой, не отказался.

— Не сокрушайся так, Вадя, — Женька-то самому мне не предвиделась, так

зачем это мне было из-за нее ерничать. Переспал с ней и ладно. Она — большая:

с нее не убудет. Женька — это слава моя, а уж ее хватит на всех. Ее у меня

будет — как масла на маслобойне.

— Ну ведь что-то и тебе, Велек, от твоей прошлой Злыдни осталось.

Осталось, да и всем ведь ведомо, что: чуток блевотины на полу, да и ту Женька

вскоре начисто вымоет. А новой уже ни разу в моем мире более не произведет.

— А что, я вымою! Я — рукастая. Ты только, Велька, без особой нужды ко мне

за лифчик не лазь… А то ведь я заводная. Забуду и про блевотину.

— О блевотине никогда не следует забывать, — вдруг мудрено изрекает Вадим.

— Все мы через нее в жизни проходим. Вон и во дворе, глянь, те же гости твои

до сих пор дружно блюют.

— А чего же им теперь не блевать? — преспокойно выговаривает из себя

теперь уже навечно моя огромадная дебелая Женька. — Ведь к ним уже навсегда

велькина Злыдня приштопалась, а уж она-то их ой как повыкрутит… Ведь она у

тебя была тетка сурьезная… А я и сама тому удивляюсь — хоть и сверстницей

она тебе значилась, а все колпачила в мире твоем как у мишурной собачонки. Как

ты только не взвыл? Как ты только не взвыл, а ведь она едва тебя не загрызла…

Но дружков-то твоих наверняка загрызет! Особенно Сережку Щученко. Ведь как он

ее только не жалел: случалось, чуть ли не за пазуху брал, все осуждал тебя

за тобою прежде содеянное…

— Так где же?

— Ведомо где, на поле Литературы. Несуразным овощем ты рос на нем, а

оказался отменнейшим ФРУКТОМ… А Злыдня твоя что — лишь только за пазуху к

Сержику перебралась, как тут же и отогрелась, ну и давай самого его за Душу

брать… На что уже ты ей сдался со своей причиной обиды — сам же себя до

сана учителя дорастил, сам же затем обижаться на учеников собственных

выдумал. А ведь они не просили тебя учить. Вот бы и призадумался, и отослал

бы всех их вовремя в околоразные стороны. Далеко не школярных возрастов

битюги, да и сам ты уже взашей изгнан со школы. Так что переустраивайся и уж

лучше почаще суйся ко мне за корму… Чем смогу — подсоблю. Теперь я у тебя

— Женька, известно, баба твоя, а они пусть со Злыдни весь свой спрос

уберут, если только у них получится… — вставилась Женька Славина.

— Теперь и точно: у тебя Женька, а у них Злыдня, — продолжил Вадим. Вроде

бы и все: я теперь спокойно уеду в Воронеж, а твоя мать — Гендриховна

— сделает знатный ремонт, а самого тебя Женька твоя к себе за пазуху

уберет. Она баба теплая — не больно выскользнешь, хоть и будут говорить об

этом всякое. Не всегда и лицеприятное. Да только будет тебе крепко то

поебать: цепкий ты паренек, а уж до Женьки, то и вовсе ой как пиявист. Из

ейной пазухи теперь и поганой метлой не вышибешь… Да и она вроде не

возражает, хоть сразу-то ко мне в объятия шла. Ты ведь против меня хрущеват.

Ан нет, на тебя ласку свою перебрала.

— А чего было не перебрать, — удивляется Женька. — Ведь шла-то я в дом к

Штылвелду, на него и аукала, потому как другого дома на этой Земле у меня

просто не водится… Заходи и ты к нам, Вадим. С тобою нам и уютно, и

весело, но от Штылвелда я уже не отстану…

(Этот сон уже почти семимесячной свежести подобрал меня 31 мая 1997 года.

Именно в этот день, год тому назад я сел профессионально за свой письменный

стол.)

*

One Reply to “ПИСЬМА И ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ. 1996 год”

  1. ты мудак. публикуешь всякое говно, а нормальные авторы тебе не нужны. ну и чем ты отличаешься от толстых журналов??? пидрила, мать твою поперек жопы ети!!!!!!!!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *