СОСТРАДАНИЕ

«Нельзя сказать, что Юля у нас плохой ребенок. Она ничуть не хуже других

детей, а в некоторых отношениях — даже и лучше: например, она

самостоятельная девочка — обычно копошится со своими игрушками и не

требует большого внимания, — думала Лидия Павловна Козирок, учительница

начальных классов, убирая на кухне посуду, — у ней симпатичная мордочка и,

когда я одену ее в желтую курточку, то она у меня, просто,

девочка-загляденье… Но это ее упрямство — это же сущее горе! И в кого

она такая — ума не приложу: муж этим не отличается, я… как будто,

тоже…»

— Юля, убери за собой игрушки, — распорядилась она.

— Я, мамочка, еще не доиграла, — последовал ответ.

— Убери сейчас же и пойдем гулять.

— Пусть так, — заупрямилась дочь.

— Убери — я сказала.

— А я не хочу.

— Что значит: не хочу, когда надо.

— Не хочу и все.

Лидия Павловна начинает сердиться, ее возмущает неповиновение трехлетней

дочери, и она думает: «Если ей потакать с таких лет, что будет потом, когда

ей будет семнадцать?»

— И что за неслух уродился, это же надо!.. Это что же — одна я должна за

всеми убирать?!. А я-то думала, что у меня Юля — помощница растет, а ты

вон как помогаешь — только беспорядки делаешь. Вот не возьму тебя с собой,

а запру дома на ключ и будешь сидеть дома, как миленькая.

— Уберу-уберу, — слышится примирительный голосок Юли из комнаты и слышно,

как она бросает игрушки в ящик.

— Ай-яй-ай! — вдруг раздается истошный крик Юли.

Испуганная мать вбегает в комнату.

— Ну, что тут у тебя? — с тревогой спрашивает мать.

— Уда-ли-ла-аа-сь! — сквозь слезы говорит Юля, размазывая их по розовым и

пухлым щечкам.

— Обо что ударилась-то?

— Об стольную ногу-у… Я полезла за копаткой и ударилась… боль-ноо,

— плачет Юля.

Мать прижимает ее к груди и говорит:

— Ох ты мое сокровище ненаглядное, очередную шишку набила, не последнюю…

Где?.. Тут? — мать целует ее в самую макушку и говорит: — Давай

быстренько соберем игрушки — и гулять. День-то какой, прелесть!

— Плелесть… плелесть, — лопочет Юля, переставая плакать и собирает

куклы, кубики, самолеты, чашки в ящик. Она делает это с особым

удовольствием, видимо, потому, что мама помогает ей.

— А этот мячик откуда? — строго спрашивает мать. — Такого у тебя не

было. Ты, Юля, опять берешь чужие игрушки — это нехорошо. Помнишь историю

с трактором Вовы, который ты принесла домой, а тетя Оксана приходила за

ним; мне было так стыдно, так стыдно за тебя!

Юля некоторое время молчит, хмуря светлые бровки, а затем начинает горячо

оправдываться, объясняя, что она «тракторушку» пожалела: у него отломалось

колесо, и она принесла его, чтобы папа починил; но маму не очень-то

устраивают ее объяснения, и она опять спрашивает, откуда взялся этот мячик.

— Мамочка, он лежал в канаве совсем, совсем один, и ему было так скучно,

так скучно, что я его пожалела и взяла.

— Видишь ты какая, Юля, — всех тебе жалко. Сейчас пойдем гулять, и ты

положишь его в песочницу — хозяин найдется.

Дочь соглашается, и они начинают дружно собираться, попутно обсуждая план

прогулки: мама обещает покатать ее на карусели, качелях, конечно же, купить

мороженого. Дочь пожелал пойти в зоопарк, но мама говорит, что папы нет, а

он тоже любит смотреть зверюшек, и потому они пойдут туда в следующий раз,

с папой. Это Юле кажется вполне убедительным, и она соглашается, говоря,

что папа любит смотреть на «каркадилов, гебемотов и ламов».

И вот они уже идут по оживленной набережной. В этот яркий день, теплый,

по-настоящему весенний, никто не желает сидеть дома. — все хотят

посмотреть на молодую ершистую траву, зеленые листья, цветы одуванчиков;

послушать восторженные крики грачей на высоченных тополях, услышать

скворцовые рулады, воркование горлинки.

Юля крепко держится за мизинец правой руки матери, и они не спеша шагают по

набережной. Лидия Павловна ловит на себе восхищенные взгляды проходящих

мужчин, и от этого ей необыкновенно приятно, будто в холод ее согревают

лучи теплого солнца. Тихо. Изредка налетающие слабые порывы ветра морщат

поверхность реки, и тогда в ней уже не отражаются плывущие в небе облака, а

покрывается она золотыми блестками, на которые глазам больно смотреть. А

белогрудые ласточки, обезумев от радости, «стригут » воздух над самыми

макушками прохожих, ни капли не боясь, и оглушая воздух задорными писками.

Оставив за кормой пенистый буран, прошла «ракета» и скрылась за изгибом

реки, а за ней, не спеша, шагает самоходка с пустой пузатой барже; парусные

яхты белыми лебедями скользят по реке.

Юля смотрит на лохматые гнезда грачей на высоченных тополях и спрашивает:

— Мама, у грачей тоже дети бывают?

— Да… грачата.

— И они живут в этих домах?

— Да, в этих гнездах.

— Они же могут упасть и разбиться.

— Мама-грачиха смотрит за ними, лапочка.

— А их папа на работе, да? Он тоже инженер, как наш папа?

— Нет, он не инженер, а просто папа и собирает зернышки, чтобы кормить

своих деток.

— А «ракета», она живая?

— Нет, не живая.

— А папа говорит, что она ходит, а если ходит, значит, живая.

— Это только так говорят.

— А гусеница — это жена гуся? Да?

Юля вдруг бросает палец матери и, воскликнув: «Мама, ка-а-кая кукла!»,

быстро перебирая ножками в белых гольфах и красных башмачках, бежит к

ларьку с вывеской «Уцененные товары» так, что у нее даже белый капроновый

бант на макушке подпрыгивает.

— Юля, куда же ты! — восклицает мать и бежит следом.

— Как-а-кая кукла! Мамочка, ты только посмотри, — с восторгом кричит Юля,

разглядывая куклу за стеклом ларька.

— Пошли, пошли, — беря дочь за руку, говорит мать, но Юля упирается.

— Мамочка, купи мне эту куклу.

— Вот влезла тебе в глаза эта кукла, — с досадой говорит мать, — на что

она тебе, эта замарашка в линялом платье. Ты только посмотри на ее грязное

платье, растрепанные волосы… к тому же она без руки… Пойдем в парк, и я

куплю тебе мороженое.

Юля вырывает руку из руки матери и ни за что не хочет уходить от ларька.

несмотря на соблазнительное предложение матери.

— С тобой час от часу не легче, Юля. Во-о-н посмотри, какая кошка идет,

черная и хвост трубой, — говорит мама, чтобы отвлечь дочь рекомендованным

испытанным воспитательным приемом, но это не помогает. Юля бросает

мимолетный взгляд на кошку, мягко ступающую по асфальту в обход дождевых

лужиц, и говорит, что это не кошка, а коша.

— Почему «коша»? — спрашивает мать.

— Кошка — это когда плохая, а эта — хорошая, значит, коша.

— Пусть коша. Она в самом деле хорошая, — соглашается мать и тянет дочь

за руку.

— Мамочка, купи… купи мне эту куклу.

— Да зачем тебе такое барахло! У тебя есть Маша, Марина, Рита, а купить

эту, чтобы выбросить… И вовсе она тете не нужна.

— Нужна, нужна — это будет моя дочка Ляля.

— Юля, ну зачем тебе эта уцененная кукла!

— Что… что значит «уцененная кукла»? — тут же спрашивает дочка.

— Уцененная — это значит, что ее никто не хочет покупать. Ты же видишь: у

нее нет одной ручки, нос измазан, волосы растрепаны и платье грязное, — за

все это ее и уценили.

— И потому ее никто… никто не покупает, да? — спросила с сочувствием

Юля.

— Ну да, пошли, пошли.

— А, что с ней будет, если ее совсем-совсем никто не купит? — нахмурив

бровки, допытывается Юля, обеспокоенная судьбой Ляли.

— Поваляется в этом ларьке, да и выбросят ее в мусорный ящик.

Но этого Юля уж никак не могла допустить, она еще тверже стояла на своем.

— Мамочка, — тянет она грустным голоском, — у всех есть мамы, даже у

грачат, и их мамы заботятся о них, а у Ляли нет. Купи мне ее, и я буду ей

мамой; купи, мамочка, — тянет жалобным голоском с лаской и мольбой дочь.

— Ну как? Как она будет жить без мамы?.. У тебя есть я — твоя дочка…

— И совсем ты не моя дочка, раз ты такая неслушница! — сердится мать.

— Слушница… слушница! — лепечет Юля. — Купи мне Лялю, и я буду всегда,

всегда слушаться тебя… и папу тоже. Я буду ей на ночь петь баюльные песни.

— Ручка ее есть, только надо приделать, — вмешивается в разговор

продавщица ларька «Уцененные товары», видимо, тронутая такой неотступной

просьбой девочки.

— Вот, мамочка, ручка есть, и папа приделает ее. Он все умеет, — с

надеждой заключает Юля, заглядывая в глаза матери, и продолжает: — Ты

только посмотри, какое у нее грустное личико! Она знает… она знает,

что… Мамочка, давая ее пожалеем, а? Давай!.. Купим, и это будет моя дочка.

— Нет, Юля, зачем нам такая безрукая уродина… Купить, чтобы выбросить.

Лучше я тебе на день рождения подарю чистенькую нарядную куклу Мальвину.

Дочь некоторое время молчит, видимо, соображая, насколько будет новая

нарядная и чистенькая Мальвина лучше замарашки и калеки Ляли, и эта борьба

мотивов, видать, ввела ее в некоторое замешательство, но чувство

сострадания к уцененной и обреченной кукле берет верх, и она уже твердо

говорит:

— Другую, которую все покупают, я не хочу. Я хочу эту — у нее такие

грустные глазки: она знает… она знает что ее выбросят в мусорный ящик, и

ее надо… надо пожалеть.

Мать начинает сердиться, опять перечисляет недостатки старой куклы, но дочь

упорно стоит на своем; такой уж это был ребенок, своенравный, несговорчивый.

«Нельзя же воспитание ребенка строить на уступках, — думает мать.

— Нельзя потакать ребенку во всем, что он захочет: сегодня ей купи куклу,

завтра — бархатное платье, а послезавтра она захочет замуж за Джеймса

Бонда…»

— Нет, Юля, — говорит она, — обойдешься без Ляли.

Набежавшая тучка закрыла солнце, и блестки на реке померкли, грачи

притихли, исчезли куда-то ласточки, подул откуда-то взявшийся ветер,

холодный, принесший с реки запах солярки и рыбы. Все вокруг померкло: и

улица, и дома, и деревья, и личико Юли тоже. Она насупилась и напряженно

думала, что бы еще такое сказать маме, чтобы она послушалась и купила эту

несчастную куклу. Даже решила заплакать, и губки у нее уже припухли

немного, но она передумала.

— Мамочка, ну, пожалуйста, купи мне Лялю, и я больше никогда… никогда не

буду брать чужие игрушки, — в голосе ее послышалась такая мольба, что

сердце матери дрогнуло.

— Ах, ты. хитруша! — восклицает она, подобрев.

Кукла была куплена. И надо было видеть, как посветлело лицо крошечной

защитницы несчастной уцененной куклы, которую могли выбросить на мусор. Ее

аквамариновые глаза сверкали, лучились так же ярко, как и незабудочьи глазки

уцененной куклы. Радовалась и Лидия Павловна, что ей удалось превозмочь

себя, было приятно, что и она испытала жалость и сострадание к несчастной

кукле, судьба которой была предрешена. Она думала: «Разве это правильно,

что я так упорно сопротивлялась бессознательному стремлению дочери сделать

добро! Лад и гармония в семье достигается взаимным уважением. И от детей

надо требовать не только уважения к себе, но и уважать их желания и

стремления, если они не противоречат здравому смыслу. Если бы взрослые с

такой же детской настойчивостью делали добро, если бы с годами они не

теряли этой способности, то жизнь была бы несравненно лучше».

Юля бережно прижимает куклу левой рукой к груди, а правой крепко держится

за указательный палец матери, и довольные друг другом, они шагают дальше.

Река по-прежнему играет золотыми блестками, громко кричат грачи, радуясь

весне, а ласточки бесстрашно «стригут» макушки прохожих.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *