ИХ ОСТАВАЛОСЬ ТОЛЬКО ДВОЕ…

** Памяти торговых моряков, погибших в незримых и неравных боях, посвящается

Шел суровый 1942 год. Над просторами Тихого океана гремел военный гром.

Японская военщина, страшась начать открытые военные действия в угоду своему

союзнику фашистской Германии и в нарушении международных норм, установила

негласную блокаду советских дальневосточных берегов.

Японцы по-пиратски топили и захватывали советские торговые корабли.

Только в декабре 1941 года были потоплены пароходы: «Кречет», «Свирьстрой»,

«Перекоп» и «Майкоп», но моряки Дальневосточного торгового пароходства

самоотверженно прорывали блокаду. И корабли все шли и шли, неся в своих

трюмах нужные Родине грузы.

Пароход «Белоруссия» заканчивал свой рейс Сан-Франциско — Владивосток.

Рейс был трудным и опасным. И когда, наконец, Белоруссия прошла пролив

Фриза и, оставив за кормой сверкающие на солнце снежные пики курильских

вулканов, вошла в Охотское море, команда почувствовала облегчение. Все-таки

наше море, а там и родные берега.

Два закадычных дружка кочегары Василий и Николай, укрывшись от колючего

ветра за кормовой надстройкой, курили и поглядывали на исчезающие в

вечерних сумерках Курилы, мечтательно переговаривались:

— Вась! Чего у нас сегодня, пятница, что ли?

— В воскресенье во Владике будем!

Оба они замолчали, живо представляя, как сойдут по трапу на землю родного

города и, щеголяя новыми, только что приобретенными в Америке канадками,

распахнув их, так, чтобы были видны яркие иноземные галстуки, не спеша

направятся по Ленинской улице, вызывая зависть владивостокских мальчишек и

восторг девчат. Сразу видно, из загранки!

Оторвавшись от этих приятных мыслей, Николай покосился за борт и, заметив,

что льдины становятся все плотнее и плотнее, с досадой сказал:

— Как бы во льду не застряли!

— Не робей, Колька, завтра Лаперуза пройдем, а там и дома! — приободрил

товарища Василий.

И в этот момент страшный грохот взрыва разодрал воздух. Судно, как бы

налетев на непреодолимое препятствие, подскочило, гигантский столб воды

вырос за бортом и, мгновение постояв, с грохотом обрушился на палубу. Затем

воздух наполнил рев вырвавшегося из котельного отделения пара. Когда друзья

пришли в себя, «Белоруссия» начала крениться, и, скользя по мокрой палубе,

они кинулись в котельное. Из черной пасти люка показалось обезумевшее лицо

вахтенного кочегара. Красными ошпаренными руками он, беспомощно цепляясь за

трап, пытался вылезти на воздух. С разбитого и ошпаренного лица сочилась

кровь. Друзья подхватили кочегара под руки и вытащили на палубу. Глядя на

них безумными глазами, кочегар бормотал:

— Братцы, братцы, вся вахта там осталась, я в бункере был… — Братцы,

братцы, — бормотал он, безумно сверкая глазами. Тело его начали сотрясать

конвульсии.

Василий заглянул в люк и в его темноте услышал клокотание воды, заполняющее

котельное отделение. Судно накренилось так, что на палубе уже нельзя было

стоять. На спардеке суетились полуодетые люди, спуская шлюпку. И Василий с

Николаем, подхватив раненого, потащили его на спардек. Наполненная

полуодетыми людьми шлюпка поспешно отгребала от угрожающе накренившегося

судна.

На крыле накренившегося мостика, цепляясь рукой за релинг, стоял капитан,

он что-то кричал в мегафон, но ветер относил слова, и только обрывки слов

доносились до людей.

— … от борта! Отходите дальше!.. на шлюпке…»

Кое-как вытащив из-под суетящихся людей весла, Василий с другом принялся

отчаянно грести, не отрывая глаз от кренящейся «Белоруссии». Судно

медленно, неудержимо валилось на борт. Наконец внутри судна заклокотала

врывающаяся в помещение вода, засвистел вытесняемый ею воздух. И

«Белоруссия» надсадно застонав, с грохотом опрокинулась. Какое-то мгновение

ее красное от ржавчины днище показалось над поверхностью, а затем корма

начала подниматься, и судно исчезло под водой. На том месте, где только что

была «Белоруссия» закипел водоворот, в котором крутились плавающие обломки.

Люди в шлюпке, уронив весла, с ужасом смотрели на место, где исчез их корабль.

Прошло всего несколько минут после взрыва, и люди, только что выскочившие из

своих теплых и уютных кают, остались одни в темном море, на ветру и морозе.

Первым пришел в себя второй помощник капитана и начал энергично распоряжаться.

— Разобрать весла! Свободным отливать воду из шлюпки! Раненого укройте

чехлом! Весла на воду!

Шлюпка подошла к месту гибели. На поверхности плавали обломки каких-то

ящиков, всплывшие лючины с люков трюмов и опрокинутая шлюпка. В наступившей

темноте шлюпка долго кружила среди плавающих обломков и льдин, ища

пострадавших. Люди в шлюпке кричали до хрипоты, напрасно вслушиваясь в шум

моря. На их крики никто не отвечал.

Посовещавшись, решили грести в сторону Курильских островов.

Мороз и ветер пронизывали сырую одежду людей, и, трясясь от холода, они

чувствовали, как тело покидает тепло и вместе с ним, последние силы.

Ночью умер раненый кочегар. На рассвете замерз матрос с разбитой кистью

руки. Грести он не мог и, укрываясь от ветра чехлом от паруса, молча,

скорчившись сидел на кормовой банке. И когда утром начали раздавать галеты,

сосед потряс его за плечо, и скорченное тело повалилось на днище под ноги

сидящих людей. Присутствие двух мертвецов в шлюпке угнетало людей, все

молчали, стараясь не глядеть на скрюченные тела.

Наконец второй помощник срывающимся голосом сказал:

— Надо похоронить товарищей!

Никто не пошевелился. Не во что было завернуть тела, не нашлось и балласта,

чтобы привязать к ногам покойников. В жутком молчании Николай и Василий

перевалили скорченные тела погибших через планширь, и они с плеском

погрузились в море.

Утром поставили парус и пошли к виднеющемуся вдали острову.

Следующей ночью умерли еще двое товарищей. На четвертое утро в шлюпке

осталось пять человек: Николай, Василий, матрос, одетый в полушубок, юнга и

второй помощник. Попутный норд-ост усилился, и шлюпка резво шла к острову,

приближавшемуся с каждым часом. Съели последние галеты, и оставшиеся в живых

повеселели. При подходе появился плавающий лед. Маневрируя между льдинками,

шлюпка подошла к кромке берегового льда. Волны бились о кромку, крошили ее и

обдавали брызгами. Высаживаться на лед было страшно. Пытались идти под

парусом вдоль кромки, но ветер прижимал шлюпку ко льду. Убрали парус и начали

грести, старясь дальше уйти ото льда. Но не было сил. И шлюпку вновь прибило

ко льду. Измученным и намокшим, им все-таки удалось высадиться на лед. Лед

под ногами шевелился, поднимаясь на набегавшей волне. Льдины трескались и

раскалывались. Пятеро людей устало побрели к берегу. Неожиданно под ногами у

них раскололась льдина, и замешкавшийся юнга провалился в полынью. Его

удалось вытащить, но он был мокрым с головы до ног. На ветру и морозе это

была смерть!

— Раздевайся скорее, — закричали сразу несколько голосов. — Раздевайся!

Мокрый, с посиневшим лицом, он стучал зубами и с ужасом смотрел на

обступивших его товарищей.

— Раздевайся! — и сразу несколько рук протянулись к нему, пытаясь содрать

одежду.

— Нет! Нет! — дико закричал юнга. — Я замерзну! Не трожьте меня! Нет!

Нет! Я и так согреюсь!

И когда, наконец, люди опомнились и начали срывать с него одежду, она уже

покрылась коркой льда. Напрасно товарищи пытались оттереть его посиневшее

тело, напрасно кутали его в свои одежды, через полчаса он потерял сознание,

и тело его остыло.

Четверо оставшихся побрели дальше, потрясенные случившимся. Перед самым

берегом лед превратился в шугу. Ледяное крошево тяжело шевелилось в такт

волне. И хотя до берега оставалось каких-нибудь двадцать-тридцать метров,

они были непреодолимы. Под ногами у них трескался и крошился лед. Второй

помощник с матросом предложили идти вдоль кромки. Василий и Николай были за

то, чтобы преодолеть шугу. Безуспешно и пассивно поспорив, помощник с

матросом побрели вдоль кромки.

Василий с Николаем остались перед берегом. Бессмысленно и тоскливо они

смотрели на ледяную кашу, колыхавшуюся у них под ногами и отделявшую их от

берега. Наконец, Василий, метнув вспыхнувший взгляд на своего друга и

разбежавшись, прыгнул на обломок льдины. Льдина начала опрокидываться, но

Василий уже метнулся на следующую. Сделав несколько таких отчаянных

прыжков, он поскользнулся и провалился в шугу, но там уже было мелко.

Поспешно выбравшись на берег, он начал скидывать с себя одежду и, танцуя на

обжигающем ветру, отжимать ее. Следом за другом, на шугу кинулся Николай.

Уже у самого берега он упал плашмя в воду, но сразу же поднявшись, выскочил

на берег.

Наспех отжав одежду, друзья побежали вдоль берега. Добежав до ближайшего

мыска, они увидели за ним одиноко стоявший сарай.

Постройка, видимо, служила убежищем для японских рыбаков. В одной ее

половине были сложены старые сети, кухтыли и обрывки тросов. Другая

половина была приспособлена для жилья. В углу стояла маленькая чугунная

печка и вдоль одной из стен сооружены длинные нары, в изголовье которых

были аккуратно скатаны в рулоны старенькие циновки. Под потолком висела

сушеная треска и небольшой мешочек с рисом.

Осмотрев помещение и отдышавшись от бега, друзья почувствовали холод мокрой

одежды и начали растапливать печку. Наспех высушив одежду, они выскочили на

берег и принялись искать своих товарищей. Пройдя до следующего мыска, они

оглядели кромку льда и берег. В некоторых местах прибой разрушил лед и

ледяное месиво колыхалось от берега до чистой воды. Уже в наступившей

темноте они устало возвращались обратно, изредка останавливались и кричали,

вслушиваясь в шум прибоя.

Окончательно измученные, добрели они до своего убежища, и едва растопив

печь, уснули, прижавшись друг к другу на нарах.

Утром, забрав рыбу и остатки риса, пошли вдоль берега. Следов их товарищей

не было. Ветер стих, и повалил мокрый снег. К вечеру, дойдя до очередного

мыса, в открывшейся перед ними небольшой бухте, увидели поселок. Ускорив

шаги, поспешили друзья к жилью. Но еще на подходе к крайним домам, они

заметили, что поселок безлюден. Не было видно ни людей, ни собак, ни дымка.

— Куда же люди делись? — растерянно проговорил Николай.

— Японцы зимой на Курилах не живут. Только на путину приезжают, а как

путина окончится, все возвращаются на Хоккайдо, — пояснил Василий.

Обойдя пустые домики, друзья приуныли. Уже приближаясь к концу поселка,

Николай неожиданно схватил друга за рукав и прошептал: — Смотри, Вася,

человек!

У дверей стоявшего повыше остальных небольшого домика, находился

старик-японец. При их приближении на его невозмутимом лице появилось подобие

улыбки, и он начал кланяться, низко сгибаясь в пояснице. Отвесив положенное

число поклонов, он отступил от двери и жестом руки пригласил войти. Внутри

маленького неказистого домика, сколоченного из дощечек упаковочных ящиков,

было чистенько и уютно.

Слушая безуспешные попытки незваных гостей объяснить свое появление на

острове, старик вежливо улыбался и отвешивал бесчисленные поклоны.

Усадив моряков на чистенькие циновки, старик достал маленькие чашечки и

наполнил их какой-то жидкостью. С поклоном поднеся чашечки, хозяин домика

жестом предложил выпить.

Василий, поднеся к губам чашечку, опасливо принюхался:

— Водка, что ли? — нерешительно пробормотал он и, улыбнувшись, единым

глотком проглотил содержимое.

Несмотря на резкий и неприятный запах, напиток оказался весьма крепким, и он

почувствовал, как по всему телу разливается тепло.

Используя русские, английские и некоторые, известные морякам, японские

слова, а больше всего пользуясь жестами и чертя на столике пальцем схемы,

друзья сумели объясниться со стариком. И он, кажется, понял их историю.

Наступившую ночь они спали раздевшись и в благодатном тепле.

Утром они нашли свою одежду высушенной и тщательно вычищенной.

— А дед-то мировой! — восхищался Николай. В знак благодарности он

отстегнул часы, недавно купленные в Сан-Франциско, и пытался подарить их

старику. Но несмотря на уговоры, улыбки и поклоны с обеих сторон, старик

так и не взял подарка.

Рисуя на грифельной доске, старик изобразил цепочку Курильских островов,

Хоккайдо, Сахалин и на приморском берегу, на месте, где по его расчетам

должен был стоять Владивосток, — маленькую пятиконечную звездочку. Затем

он назвал по очереди все острова, и на одном из них поставив крестик,

сказал:

— Кунашир! — моряки поняли, что они оказались на японском острове.

Старик нарисовал маленький кораблик и пунктиром показал его путь от острова

к острову, показывая на пальцах число дней на переход. Получалось, что

послезавтра к острову подойдет судно.

— Видимо, патрульное судно! — догадались друзья. На второе утро их

разбудил рев корабельной сирены.

Через несколько дней патрульный катер доставил моряков на Хоккайдо. В порту

их ждали полицейские. И они очутились в камере местной тюрьмы.

На допросе важный офицерик с надменным лицом невозмутимо выслушал их

объяснения и заявил:

— По сведениям Японского военного командования ни один советский корабль

не погиб у берегов Японии! — и состроив гримасу, должную изобразить

улыбку, вдруг сделал жестокое лицо и закричал:

— Ви есть руски шпиен! Руски шпиен! Ви будет расстрелян!

Ежедневно их вызывали на допросы. Моряки требовали сообщить о них

советскому консулу и упрямо повторяли рассказ о своих злоключениях, но

неизменно допросы оканчивались злыми воплями офицера:

— Ви есть руски шпиен! Шпиен! Ви будет расстрелян!

Утомительно длинно тянулись безысходные дни заключения. Темная и тесная

бетонная камера напоминала морякам склеп, в котором они замурованы до конца

своей жизни. Спали они на полу, скорчившись от холода на грязных циновках.

Скудная пища из пригоршни риса и соевой похлебки только дразнила голод.

Но на каждом очередном допросе друзья стояли на своем и требовали встречи с

консулом.

Наконец вызовы на допросы прекратились, и Василий с Николаем терялись в

догадках к добру это или к худу.

Мучительно тянулись дни и недели. И когда друзья потеряли уже всякую надежду,

их вызвали на допрос.

Тот же офицер, безучастно выслушав их требования, заявил:

— Господин советский консул отказался от встречи! Ви есть эмэрикен шпиен!

Растерянные и подавленные вернулись друзья в камеру.

Вновь начались ежедневные допросы. Офицер говорил по-английски, зло и

непонятно.

Затем допросы прекратились и потянулись дни жуткого ожидания.

Однажды утром их вывели во двор и затолкали в тюремный фургон. Когда фургон

остановился, и моряки вылезли из распахнутой дверцы на яркий солнечный свет,

они увидели легковой автомобиль, на крыле которого трепетал маленький алый

флажок.

Знакомый офицер подошел к человеку, вылезшему из автомобиля, кланяясь и

любезно улыбаясь, жестом поочередно представил Василия и Николая:

— Господин Сливинский! Господин Почернин! Очиен приятно оказать помощь

вашим соотечественникам, господин консул!

Через месяц в кают-компании танкера «Апшерон», вновь назначенные кочегары

Сливинский и Почернин рассказывали притихшим новым своим товарищам о гибели

«Белоруссии».

*

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *