РОЖДЕНИЕ КАПИТАНА

Третий день над Сахалином ревел и выл норд-вест. Днем ветер немного стихал,

и в мрачном его мотиве появлялись более низкие тона. Порой ветер ослабевал

до девяти баллов, и хотя по шкале Бофорта его следовало называть штормом,

казалось, что погода нормальная…

Недаром говорят, что на Дальнем Востоке штормит все месяцы, которые

оканчиваются на «р», а сейчас был ноябрь, и зимний муссон приступал к своей

работе. К вечеру ветер вновь усилился до десяти, и не было уже надежды, что

к утру он сколько-нибудь сдаст.

Норд-вест крепчал с каждым часом, поверхность белела от пены, которая

широкими полосами ложилась по ветру. Гребни волн стали круче. Норд-вест

срывал их, превращая в водяную пыль.

Стоя у опущенного окна рубки, капитан ощущал лицом эту водяную пыль, а

губами ее вкус — вкус моря. Вглядываясь в темноту, он с каждый часом

становился все мрачнее и мрачнее.

«Напрасно поддался уговорам стармеха, — думал он. — Конечно, до дома

недалеко, каких-нибудь пять-шесть часов хода. Вся команда разделяет мнение

стармеха: нечего околачиваться в чужом порту. Подумаешь, девять-десять

баллов! И не такое видели!»

В душе капитан и сам был такого же мнения. Но голос благоразумия говорил

ему, что он не должен выходить в море в такую погоду. Да и топлива

маловато. И если к утру не ослабеет, то придется пройти мимо родного

рыбзавода и уходить в другой порт. При такой погоде нечего было и думать о

заходе на базу.

Всякий раз, когда очередная, особенно высокая волна подхватывала и

поднимала сейнер, а затем стремительно опускала его, он представлял, как

такая же волна поднимет судно при заходе в порт рыбзавода и со всего маху

саданет пяткой руля о камни. Шлепнет пяткой о камень, и нет руля. И тогда

конец! Ни зайти в ворота, ни уйти в море. И якоря не удержат на этой

чертовой плите. Самое благоразумное сейчас — повернуть навстречу ветру и

идти к Приморскому берегу. Там под наветренным берегом можно спокойно

отстояться на якоре. Да, хорошо бы сейчас стоять на якоре где-нибудь под

самым берегом. Пусть себе ревет норд-вест. Можно спуститься вниз, в теплую

каюту, раздеться и выспаться.

Капитан который уже раз склоняется над картой и мысленно измеряет

расстояние до далеких и уютных сейчас бухт Приморья.

«Да, топлива может не хватить. При такой волне и не пойдешь полным ходом:

все стекла в рубке повышибает. Да и вообще дров наломает», — думает он и

с сожалением отрывает взгляд от давно облюбованной им на карте желанной бухты.

И опять вглядывается в темноту. Но мысли теперь уже более утешительные.

«В конце концов не может же ветер дуть беспрестанно с такой силой.

Обязательно к утру пойдет на убыль, и тогда волны, которые сейчас слишком

круты и беспорядочны, станут более ровными, вытянутся в правильные ряды. И

можно будет выбрать момент и въехать в ворота на гребне волны. Да и

светлеть начнет. А сейчас и берега не разглядишь. Хотя берег тут, совсем

недалеко. И если прислушаться, то можно услышать рев прибоя».

Еще несколько часов хода, и должны показаться огоньки рыбзавода. В порту

сейчас тишина. И хоть зыбь заходит в ворота, и лязгают якорными цепями

стоящие там сейнера, рвутся швартовы, и ветер воет там с такой же силой, но

от ярости волн защищают корабли молы родной гавани. Спят спокойно рыбаки и

сейнера.

А пока кругом только море, темное, холодное, мрачное и ревущее море!

В рубку поднимается старший механик, и хотя он еще очень молод, по

старинной морской традиции все зовут его «дедом».

«Дед» несколько минут мнется за спиной капитана, а затем бросает:

— Топливо кончается!

В мгновение неподвижная фигура капитана превращается в живого человека. На

лице его удивление и затем испуг, переходящий в возмущение:

— Как кончается? Перед выходом же замеряли! Сам же докладывал — на десять

часов хода!

— Васька, наверное, ошибся. Форсунки подгорели, перерасход, — оправдываясь,

бормочет «дед». — Солярка откуда-то под пайолами* вместе с водой. Все

перемешалось, — добавляет он упавшим голосом.

Матрос, стоящий у руля, с любопытством поглядывает на лица «деда» и «кэпа».

Он еще не понял, что это значит.

— Ишь как присмирел «дед», а то ведь независимый такой с капитаном,

— думает он.

Очередная, особенно большая волна нагоняет сейнер, вскидывает его вверх, и

судно, накренясь и упершись носом в волну, некоторое время скользит по ее

склону, потом как бы не удержавшись на ее крутом горбу, кренится и кидается

в сторону.

Рулевой поспешно и озабоченно вращает штурвал.

В рубке тишина. Капитан успокоился, только лицо его помрачнело. Он уже

решил.

— Будем заходить в порт при такой волне и в темноте.

Другого выхода нет и потому он спокоен.

Но напрасно спокоен капитан, он еще не знает всего, что случилось. А стармех

знает все, и поэтому мертвенно бледен, подтеки грязи, размазанные по лицу

грязными руками, выделяют эту бледность. И никакой он сейчас не «дед»,

просто парень, испуганный и страшно виноватый парень, которому всего-навсего

двадцать шесть лет.

Горло его пересохло, язык стал деревянным, и он никак не может произнести те

слова, которые должен сказать.

А капитан мысленно вычисляет оставшиеся мили до порта, вычисляет оставшееся

ему время до самого сурового испытания, которое предстоит ему выдержать.

— Двадцать миль — два часа хода, да нет, при такой погоде и девять миль не

делаем, — думает он и пытается разделить двадцать на девять, но мысли

несутся стремительно и неудержимо.

— Два часа с половиной, — решает он наконец. — Два часа тридцать минут

машина должна работать! Переходите на аварийный запас, — спокойно говорит он

стармеху и снова погружается в свои мысли.

Очередная волна набрасывается на сейнер, каскады брызг обрушиваются на

рубку. В свете отличительных фонарей они вспыхивают изумрудными и рубиновыми

огоньками. Судно стремительно кренится, капитан цепляется за телеграф,

рулевой виснет на штурвале, стармех хватается за косяк двери.

— Что рот разинул?! — кричит капитан на рулевого и тот проворно вращает

штурвал, одновременно удерживаясь за него и с восторгом думая:

— Вот дает норд-вест!

В рубке опять тишина. Стармех замер. Капитан чувствует, что где-то в глубине

его души неудержимо растет ком злости.

Подчиненному бы следовало ответить сейчас кратким:

— Есть! — и кинуться вниз, в машинное отделение. А он стоит как пень, как

колода.

Не в силах сдерживать себя, капитан стремительно оборачивается к стармеху,

готовый бросить ему в лицо страшные, но справедливые слова упрека. Но,

увидев лицо «деда», вопросительно молчит.

И тогда «дед», еле слышным и чужим голосом выдавливает из себя:

— Вода! В аварийной цистерне вода.

Теперь побелело лицо капитана, теперь он знает все! Через минуту, немного

придя в себя, капитан спрашивает:

— На сколько хватит топлива?

— Минут на двадцать-тридцать, — каким-то бесцветным и равнодушным голосом

отвечает стармех.

Неудержимым потоком на капитана обрушивается:

— Это все! Конец! — мелькают мысли. — Якоря нет! В такой накат не

выдержат никакие цепи! Да и грунт — плита, камень! Все! Конец! Конец!.. К

рассвету судно уже разобьет о камни. И их изуродованные тела в нагрудниках,

может быть, уже сегодня утром найдет на берегу пограничный наряд. И это всего

в нескольких милях от дома. Дома, где ждет его молодая жена с маленьким

сыном, совсем недавно приехавшая с материка. Нет! Надо сделать все, что

возможно! Надо бороться! Бороться и не сдаваться! Бороться и побеждать! — и

эти слова, вычитанные им в какой-то книге, прочно удерживаются в его

сознании. — Бороться и не сдаваться! Бороться и побеждать! — думает

капитан, и рука его тянется к кнопке аврального ревуна. Сейчас тревожные

звуки ревуна ворвутся в сознание спящих в кубрике матросов, сорвут их с коек

своим возбужденным призывом «Все наверх!»

В рубку влетит полураздетый боцман Яков по прозванию «Яшка отдай Яшку»,

молодой и жизнерадостный парень, на ходу оглядывая палубу и спросонья

пытаясь сообразить:

— Что еще случилось?! Ведь так хорошо спалось.

Представив это, капитан убирает руку от ревуна.

— Пусть спят, — думает он, — и так измучились ребята. Часа два еще

поспят. Все бодрее будут в решительный час.

Неизвестно, чем и когда кончится этот аврал. И вновь успокоившись, капитан

тихо, но уверенно говорит стармеху:

— Идите в машину! Сливайте все топливо из баков, отстойников, фильтров.

Идите, собирайте топливо по каплям. Машина должна работать два с половиной

часа! Вы же стармех и не мне вас учить!

Лицо стармеха постепенно оживает, в нем появляется что-то от прежнего «деда».

— Есть! — бросает он звонким голосом и исчезает внизу.

А норд-вест совсем рассвирепел, воет еще злобнее и тоскливее, и волны

стали еще круче, то и дело обрушиваются на палубу. С зловещим шипением

проносится особенно большая волна, гребень ее бурлит и пенится.

Капитан вновь застыл у открытого окна, облизывает соль на губах и думает

свою невеселую думу:

— Два с половиной часа! Нет, не соберут механики столько топлива! Сто

пятьдесят на ноль два, — пытается высчитать капитан. — Да еще на два с

половиной! Семьдесят пять! Семьдесят пять килограммов соляра! Нет, не

наскребут столько! Надо что-нибудь делать! Сократить путь! Но и так идем

слишком близко к камням. Да еще эта темнота!

Слева темнеет берег, видна белая полоса вскипающего прибоя, и теперь уже

отчетливо слышен его рев. Капитан склоняется над картой, прикладывает

линейку, транспортир, вычисляет новый курс и проводит на карте жирную черту

нового курса. Эта черта проходит вдоль самого берега, у самых подводных

камней, которые обозначены на карте маленькими крестиками. Эта черта

пересекает линию десятиметровой изобаты, приближается вплотную к мыску и

упирается в волнолом порта, который сейчас еще не виден, но где-то недалеко

за этим мыском. Курс проложен вопреки всем правилам навигации, вопреки

мудрому предостережению лоции: «Судоводителям, плавающим у описанного

берега, не рекомендуется пересекать десятиметровую изобату и полагаться на

глубины и места подводных опасностей, нанесенных на карту в пределах

десятиметровой изобаты».

Эта жирная черта — курс риска! Но он дает возможность сократить путь на

тридцать минут. А это пятнадцать килограммов сейчас бесценного соляра!

— Влево десять по компасу! — командует капитан рулевому.

Судно ложится на новый курс, теперь кажется, что оно несется прямо на берег.

Качка заметно усиливается, начинает валять с борта на борт.

Тем временем механики и мотористы ползают на коленях по настилу, собирают

ветошью соляр и отжимают его в ведра.

Капитан по-прежнему застыл у окна и всматривается в темноту. Теперь он уже

не вытирает брызги с лица и не чувствует соли на губах.

Он пытается увидеть невозможное. Он пытается увидеть тот камень, который

возможно ждет его на этом курсе — курсе риска. Он пытается оценить величину

риска. И когда у борта вскипает очередная, особенно крупная волна, ему

кажется, что это бурун на камнях; и сердце его холодеет.

Теперь он явственно слышит стук машины, не только слышит, но и осязает его

всем телом и душой. Этот бодрящий и обнадеживающий стук, который может

оборваться в любую минуту. Порой ему кажется, что двигатель стучит как-то

неуверенно, порой ему слышатся перебои. Но двигатель стучит по-прежнему, и

слева по носу все явственнее и явственнее появляется контур приближающегося

мыса.

В рубке появляется измазанное и возбужденное лицо «деда». По

профессиональной привычке он пытается вытереть грязные руки обильно

пропитанной соляром ветошью. С надеждой посмотрев в обступающую сейнер

темноту, он спрашивает:

— Ну как, далеко еще?

— Час хода, — бросает капитан.

Стармех с поспешностью кидается вниз.

— Саша! Подожди! — останавливает его капитан. После небольшой паузы он

говорит:

— Если придется останавливать машину, предупреди меня за десять минут.

Некоторые мгновения «дед» осознает сказанные слова, а затем кричит:

— Кровь из себя выжму, но дотянем! — и его ноги гремят вниз по трапу.

— Как-нибудь дотянем последние мили… — звучит в памяти у капитана мотив

популярной песенки. И он опять вглядывается в темноту и прислушивается к

ритму машины.

Норд-вест воет и свистит с прежней злобой. Все яростнее набрасываются

косматые волны на маленькое суденышко.

Неожиданно темная громада мыса отодвигается в сторону, и на берегу

открывается веселая россыпь огоньков рыбзавода.

Капитан жмет кнопку ревуна. Слышится стук дверей, грохот ног на трапах.

Первой в рубке появляется растрепанная шевелюра «Яшки отдай Яшку». Он

подходит к окну и хозяйским взглядом осматривает палубу.

— Все вроде бы на месте.

Переводит взгляд на море, видит огоньки рыбзавода, узнает эти огоньки и

начинает улыбаться. В рубке уже собрались все. Кто-то с облегчением

произносит:

— Приехали, стало быть.

Но остальные молчат, а лицо боцмана теперь помрачнело, и он, посматривая на

море, с сомнением спрашивает:

— Заходить на базу будем?

— Будем заходить. Топливо на исходе. Надо надеть нагрудники. Всякое может

случиться. Волна крупная, — как бы оправдываясь, говорит капитан.

Никто не спешит бросаться за спасательными жилетами. Некоторые не

представляют опасности, кое-кто считает зазорным схватиться за нагрудник

первым. А Яков уже понял, что если и случится что-то, то никакие нагрудники

не помогут: измолотит о бетонные молы.

Уже совсем ясно видны огни поселка.

Приветливо мигают входные створы. Справа от входа горит зеленый огонь, а

слева — красный. И вся картина этих огней говорит: «Добро пожаловать к

родным причалам».

— Лево на борт! — командует капитан и переводит рукоятку машинного

телеграфа на «малый вперед». Стук машины затихает. Ритм ее работы

становится редким и четким.

Подхватываемый огромными волнами сейнер то поднимается, то стремительно

опускается вниз. В рубке собрались все тринадцать рыбаков, стоят молча,

плечом к плечу. Все смотрят вперед, где в белой пене прибоя хорошо видны

входные молы их дома.

Нет только «деда». Стармех внизу, рука его лежит на рычаге реверса, и он

напряженно смотрит на стрелку командного телеграфа. Он знает, что если

случится то ужасное и непоправимое, ему уже не успеть выскочить наверх, и

он навсегда останется здесь на своем посту, рядом со своей машиной.

Взлетая на волнах, судно медленно приближается к воротам порта, оно как бы

крадется и раздумывает.

Капитан снимает трубку радиотелефона и начинает вызывать диспетчерскую

порта:

— Василек! Василек! Я Василек пятый! Я Василек пятый! Прошу добро на вход

в порт!

Все замерли, и в тишине отчетливо доносится возбужденный и поспешный голос:

— Василек! Пятый! Василек! Пятый!

— Я Василек! Я Василек!

— Ты что, с ума сошел? Вход запрещаю! Вход запрещаю…

Слова сыпятся из трубки, но капитан медленно кладет ее на место.

Все ближе и ближе стены обмерзших волноломов. Волны стремительно

набрасываются на них, с грохотом разбиваются, каскады воды взлетают ввысь,

а затем водопадом обрушиваются на молы. Картина фантастически

восхитительная и страшная стоит перед глазами рыбаков.

Неожиданно капитан начинает чувствовать холод. Большая волна поднимает

сейнер и в следующее мгновение стремительно опускает. Помощник капитана,

непрерывно следящий за показаниями эхолота, вскрикивает:

— Два! Два метра под килем!

Все знают, что сейчас будет еще мельче.

Наступает самый решительный момент.

Холод пробирается под полушубок, затем под китель, и капитана начинает

трясти неудержимый озноб. Он пытается следить за всем: за приближающимися

воротами, за створными огнями, за глубиной и за тем моментом, который

боится пропустить. Наконец, здоровенная волна возникает из темноты за

кормой. Ее белый кипящий гребень гонится за сейнером.

— Пора! — решает капитан и стремительно переводит рукоятку телеграфа на

«полный вперед». И не успевает еще указатель телеграфа дойти до упора, как

за кормой вскипает бурун, ритм работающего двигателя стремительно

нарастает, сейнер начинает трястись от вибрации.

— Молодец «дед», — мелькает у капитана мысль. Волна подхватывает судно и

несет его на своем гребне. Несет навстречу реву прибоя, навстречу молам,

кипящим в бешеном водовороте.

Неожиданно все погружается в темноту. Жуткая темнота накрывает все! Только

зловещий водоворот прибоя преграждает путь.

— Свет! Свет! Свет! Включите свет! — хочет крикнуть капитан.

И срывающимся голосом кричит:

— Ракету!

Ракета с шипением распарывает темноту, освещая на мгновение жуткую близость

молов.

— Почему так близко? Так близко? Слишком близко молы! Ворота?! Где

ворота?! — проносится в голове у капитана.

Сильный порыв ветра жмет трассу ракеты к воде, и она исчезает в волне.

Темнота, еще более плотная и еще более жуткая, наступает вновь.

Непослушными пальцами радист пытается перезарядить ракетницу.

— Все! Все! Я мальчишка, сопляк! Конец! — думает капитан, и его лицо

покрывается потом.

Неожиданно откуда-то возникает сначала робкий и трепещущий красный свет,

который становится все ярче и ярче. Теперь уже кровавый фонтан света

заливает все.

Это старик портнадзиратель, бывший капитан Павел Емельяныч, зуда и

бюрократ, которого так не любят рыбаки за его педантичность. Старик

пробрался по обледенелому молу к самым воротам и, обдаваемый потоками

ледяной воды, держит в руке красный горящий фальшвеер.

— Вот они ворота! Они рядом!

— Право на борт! — командует капитан. Молы проносятся рядом с бортами

сейнера. На палубу обрушиваются потоки воды. Но сейнер на полном ходу уже

влетел вместе с волной в порт.

— Лево на борт! Полный назад! Яков, отдай якорь! — кричит капитан.

И через несколько часов капитан устало поднимается на сопку к своему

домику, он оборачивается лицом к норд-весту. Смотрит в море, где правильные

ряды волн штурмуют родную гавань. Смотрит на низкие рваные облака,

стремительно несущиеся над морем. Смотрит и губы его шепчут:

— Бороться и не сдаваться!

Бороться и побеждать!

Над Японским морем рождается новый день.

И капитан вдруг вспоминает, что в этот день ему исполняется двадцать пять.

Он поворачивается и спешит к своему дому. С днем рождения, капитан!

——

* Пайолы — настил, образующий пол в машинном отделении или трюме.

One Reply to “РОЖДЕНИЕ КАПИТАНА”

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *