ШЛЮПКИ ПРИНИМАЮТ БОЙ

Обыкновенная, бронзовая, ничем не примечательная, она теряется в блеске

серебра и золота наград ветерана. Ее муаровая оливковая ленточка с узенькой

синей полоской выглядит скромно среди сочной яркости других.

Увидев ее на груди поседевшего человека, знайте, он защищал Севастополь.

Двести пятьдесят дней и ночей легендарный город отбивался от осаждавших его

полчищ врага. До последней капли крови, до последнего вздоха бились его

героические защитники.

И человек с этой простенькой бронзовой медалью — один из его защитников.

Может быть, это он в окровавленной тельняшке у Херсонского обрыва

отбивался штыком и прикладом от озверевших врагов. Может быть, это его

в самый последний момент тяжело израненного успели внести на последний

корабль, уходящий из Севастополя. И кто знает, что еще вынес и пережил

ветеран. Мало их осталось в живых.

Поклонитесь ему низким поклоном, отдайте ему долг уважения и восхищения. Он

один их тех, чья слава останется на века в памяти нашего народа.

Об одной из тех необыкновенных боевых операций защитников Севастополя

пойдет рассказ, операции отчаянной, обреченной на трагический исход, в

которой смелость, находчивость, самоотверженность и воинское умение родили

подвиг.

Знает ли читатель, что такое «шестерка»? «Шестерка» — небольшая

корабельная шлюпка. Самая распространенная и самая необходимая. Официально

она именуется «шестивесельным ялом». А в морском быту зовется проще

— «шестерка».

«Шестерка» незаменима в повседневных корабельных делах. Нужно ли борт

корабля подкрасить или швартов на якорную бочку завести, или просто по

какой-либо хозяйственной надобности сходить на берег — спускают «шестерку».

Но, а в часы отдыха нет лучше развлечения на кораблях, чем шлюпочные гонки.

Тут «шестерка» представляет честь корабля и морскую выучку его команды. За

свою «шестерку» болеют все, и страсти разгораются поярче, чем на футбольном

поле. Забыв про все, кричит старослужащий боцман, в такт взмахивая рукой:

— Навались!

— Навались! — кричат в азарте молодой салажонок и солидный командир.

И шестеро лучших гребцов корабля, вкладывая всю силу натренированных мышц,

рвут лопастями гнущихся весел упругую воду.

И в бою у «шестерки» есть свои обязанности. «Шестерка» пойдет в десант,

подберет упавшего за борт. И если случится уж гибель кораблю, она станет

последней надеждой спасшихся моряков.

А по существу «шестерка» не такая уж большая гребная лодка, всего лишь в два

раза больше обычного прогулочного ялика с лодочной станции, с той только

разницей, что сделана она очень добротно, на ее постройку идет лучшая

выдержанная сосна, ясень и дуб. Веками складывалась и технология постройки

и ее классическая форма. Верой и правдой не одно столетие служит «шестерка»

на российском военном флоте. Под парусом и на веслах ходит она в любую

погоду. На малых кораблях ее заменяет «четверка», тоже добротная шлюпка,

но немного меньших размеров. Поднятая на растры корабля, шлюпка становится его

составной частью, а спущенная на воду — самостоятельной «плавединицей». И

как каждая «плавединица» гордо несет на своем флагштоке военно-морской флаг.

О флаге в корабельном уставе так было сказано: «Корабли военно-морского флота

Союза Советских Социалистических Республик ни при каких обстоятельствах не

спускают своего флага перед врагами Родины». На маленьких флагштоках всех

«шестерок» и «четверок» и даже совсем маленьких «тузиков» гордо реет

бело-голубое полотнище краснозвездного флага.

Для всех един суровый морской закон.

Шел июнь сорок второго года. Многострадальный Севастополь, задыхаясь в дыму

и огне сражений, отбивал третий штурм. Блокада железным кольцом душила

героический город. С суши к его бухтам рвались дивизии «вермахта», в небе

разбойничали эскадрильи отборнейших асов, у берега рыскали немецкие и

итальянские торпедные катера и подводные лодки.

Через шквалы снарядных всплесков и разрывы бомб, к осажденному городу с

трудом удавалось прорываться только единичным кораблям. У защитников

Севастополя не хватало снарядов, патронов. Наступали критические дни обороны.

И тогда командование Черноморского флота, чтобы как-то облегчить натиск

штурмующих, провело ряд специально отвлекающих операций.

В ночь на 18 июня морской охотник*, приняв на борт группу десантников под

командованием старшего лейтенанта Федорова, под покровом темноты

выскользнул незамеченным из Севастополя и ушел в море. Стоя на мостике и

поеживаясь от ночной прохлады, старший лейтенант размышлял:

— Только бы не обнаружили. Только бы высадиться на берег. А уж на берегу

ребята не подведут. Наделаем шума и грохота. Нагоним на фашистов страха.

Десантники подобраны надежные, матросы бывалые и злые на врага, не подведут,

не дрогнут. Один десятерых стоит. Отличные ребята, — с теплотой думал

Федоров. — На рассвете пойдут на смерть, а сейчас не горюют, не притихли от

мрачных мыслей, поют! Хорошую песню поют, самую подходящую.

В тесноте кубрика, сгрудившись вокруг трофейного аккордеона, десантники пели:

Мы дружбу связали канатом,

Гордимся мы дружбой такой.

Мы в море уходим, ребята,

Нам девушка машет рукой.

От этих слов старшему лейтенанту стало как-то спокойнее, и у него появилась

обнадеживающая мысль: все будет хорошо. И не из таких переделок выходили.

Не в первый раз!

Припев песни, дружно подхваченный молодыми и сильными голосами, преодолевая

гул двигателей, доносился из рубки:

На этой дубовой скорлупке

Железные люди плывут.

Пусть волны доходят до рубки,

Но с ног они нас не собьют.

Прислушиваясь к этим словам и мысленно им подпевая, Федоров чувствовал, что

вместе с песней к нему возвращается былая уверенность и спокойствие.

Часа через два, выйдя на траверз Ялты, морской охотник, приглушенно урча

моторами, повернул в сторону невидимого берега. Десантники, до этого

оживленно балагурившие и шутившие, замолчали и стали напряженно

всматриваться вперед. Старший лейтенант Федоров каким-то шестым чувством

угадал приближающийся берег. Темнота прямо на носу стала сгущаться и

неожиданно, совсем рядом, надвинулась громадой прибрежных скал. В тишине

ночи звякнул машинный телеграф, следом смолкли двигатели морского охотника,

и, пройдя по инерции еще ближе к берегу, он остановился.

Федоров молча протянул стоящему рядом мичману руку.

«Давай, Саша!»

Попенков** также молча протянул руку и шагнул к борту.

Слегка всплескивая веслами, шлюпка с десантниками Попенкова пошла к берегу.

Команда «охотника» в выжидании застыла у орудий и пулеметов, готовая

поддержать огнем ушедших в темноту. Прошла томительная минута, другая.

Ничто не нарушало тишину берега. Наконец, уже где-то выше линии прибоя,

робко мигнул синий огонек фонарика.

— Высадились, — облегченно выдохнул Федоров.

Группа старшего лейтенанта высадилась в другом месте, между Алупкой и

Симеизом. Утром в назначенный час обе группы должны были произвести

нападение на береговые посты. И в дальнейшем провести ряд диверсий на

дороге, соединяющей Ялту с Севастополем.

«Охотник», приглушенно урча двигателями, развернулся и стал уходить от

берега. Ободренные первым успехом, десантники оживились и заговорили.

— Ну, будет сегодня фрицам побудка с треском и грохотом.

— Теперь только бы нам удачно высадиться.

— Тогда мы дадим фашистам жару.

Отойдя на достаточное расстояние, «охотник» дал полный ход и пошел к месту

высадки и через полчаса так же удачно приблизился к берегу. Скрытый

темнотой берег молчал. Две шлюпки «шестерка» и «четверка» с десантниками

Федорова ушли в темноту. На «шестерке» вместе со старшим лейтенантом

разместились десять, а на «четверке» младшего лейтенанта Мельникова

— шесть десантников. На носах шлюпок, прильнув к прикладам ручных пулеметов,

застыли пулеметчики Иван Панкратов и Алексей Иванов.

Сразу же исчез, растворившись в темноте, силуэт «морского охотника». И

одновременно впереди начали различаться контуры близкого берега.

— Еще двадцать, тридцать гребков и мы на берегу, — подумал Федоров. Но в

этот момент рядом хлопнул выстрел, и осветительная ракета, шипя, взмыла

вверх. Мертвенно-бледный трепещущий свет выхватил из темноты близкий берег,

море и шлюпки.

— Как на ладони, — мелькнуло у Федорова в голове. — Сорвалось! Обнаружили…

Следом за первой ракетой вспыхнула вторая, третья. Вся бухта озарилась

светом. Откуда-то справа, а затем и слева ударили пулеметы. Первые трассы

прошли высоко над шлюпками.

— Не целясь чесанули! Сейчас в прицел поймают!

Следующая очередь вспорола воду прямо перед форштевнями шлюпок.

— Перебьют, как слепых, — решил Федоров и, привстав на банке, закричал:

— Отходить! Правая табань! Левая на воду!

— Навались!

Шлюпки развернулись и стали поспешно уходить от берега. Теперь уже весь

берег ощетинился огнем. На горе Кошка вспыхнул луч прожектора и стал

метаться по морю. Грохнул орудийный выстрел, и снаряд с воем прошел над

шлюпками. Рядом с силуэтом стоявшего «охотника» вырос столб воды.

— Разобьют «охотника», — с досадой подумал Федоров.

Освещенный лучом прожектора, «охотник» беспомощно покачивался на пологой зыби.

— Уходи! Уходи! Полный ход! — мысленно командовал старший лейтенант. И

как будто услышав его, «охотник» дал ход. За кормой его вскипел бурун, и он

начал уходить от берега, преследуемый скачущим лучом прожектора.

Пулеметные трассы во всех направлениях секли темноту. Над шлюпками то и

дело проносились стайки смертоносных светлячков.

— Каждая секунда за нас! Каждая минута как час, — думал Федоров, отсчитывая

такт гребли.

— И ра-а-а-з! И два-а! — командовал старший лейтенант, приподнимаясь на

банке и в такт с гребком опускаясь.

— Прямо как на гребных гонках, — мелькнула у него не ко времени пришедшая

мысль.

Минут через десять отчаянной гребли шлюпки вышли из-под огня. Оглянувшись на

берег, Федоров скомандовал:

— Шабаш! Суши весла!

Измученные гребцы, тяжело дыша, склонились над вальками весел.

Весь берег от Ялты до Симеиза играл всполохами огня. Над морем метались

лучи прожекторов, то и дело вспыхивали ракеты. Пулеметные трассы прочеркивая

небо, уходили в темноту моря.

Загребной на «шестерке», едва переводя дыхание, с деланным восхищением заявил:

— Красота! Ил-лю-минация! Ну и наделали мы шороха!

— На «шестерке»? — донеслось из темноты.

— У вас все целы?

— Все в порядке.

— А у вас?

— Порядок! Ну и жали же вы! За вами не угнаться!

— А наша «шестерка» призовая, всегда первой приходила!

— Балагурят, черти, — с досадой думал Федоров. — А что дальше будем

делать и знать не хотят.

— Мельников! Подходите к борту, посоветуемся.

Стрельба по берегу начала понемногу стихать. Вспышки ракет стали реже,

прожектора еще шарили по морю, но вскоре и они погасли.

Затихший берег растворился в темноте.

На пологой ленивой зыби плавно покачивались шлюпки с молчавшими десантниками.

— Через час начнется рассвет, — начал старший лейтенант. — Если нас не

подберет «охотник», что будем предпринимать? С рассветом из Ялты и Фороса

выйдут вражеские катера, поднимутся в воздух разведчики и нас обнаружат.

Что делать? — бросил в темноту старший лейтенант.

Десантники молчали, только поскрипывали в темноте уключины, постукивали

качающиеся на штырях брошенные рули, и плескалась вода под рыбинами шлюпок.

Первым нарушил тишину младший лейтенант.

— Ждать нечего! — жестким, почему-то вдруг хриплым голосом, резко и

категорично заявил он.

— Пока не рассвело, идем к берегу и высаживаемся.

— Погибать, так с музыкой!

И сразу же, явно одобрительно заговорили все.

— Высаживаться! Даешь берег! Где наша не пропадала! Умрем, так в бою!

Выслушав всех и в душе согласившись с этим простым решением, старший

лейтенант возразил:

— Высаживаться сейчас безрассудно. Фашисты встревожены и будут начеку.

«Охотник» вряд ли найдет нас в темноте, а с рассветом ему обязательно надо

уходить в Севастополь. Иначе и ему не уцелеть. Можно уйти как можно дальше

от берега в море, но и там могут обнаружить самолеты, а у нас нет воды и

провизии, к тому же шлюпки перегружены и в случае непогоды нам будет плохо.

Один исход. Надо попытаться прорваться в Севастополь. А умереть с честью

никогда не поздно. На этом и решим, — заключил он.

Нарушая тишину, с «четверки» чей-то звонкий озорной голос с вызовом завел:

— Пое-дем, к-рра-а-сот-ка, кататься, я волны морские люблю! — но, видно,

кем-то оборванный, смолк.

— Весла на воду! — скомандовал Федоров.

И шлюпки под мерными ударами весел двинулись в далекий путь. Опытные гребцы

работали равномерно, сильно, но экономично. Берегли силы, впереди долгий день

изнурительно труда. Мирно поскрипывали уключины, журчала вода под

форштевнями. Тишина. Все молчали: не о чем было говорить, у всех свои думы.

Время от времени Федоров останавливал шлюпки, все замирали и с надеждой

вслушивались в темноту. Нет, не слышно рокота моторов ищущего их «охотника».

Впереди на горизонте играют кровавые всполохи. Это зарево севастопольских

пожаров. Проходил час, и за кормой начинал светлеть небосвод. Наступал

рассвет. На шлюпках оживились, переговариваются вполголоса. Что принесет им

наступающий день? Новый бой? Надежду? А вероятнее всего — смерть! Ни бой,

ни смерть не страшит моряков, но ожидание этого тягостно.

С рассветом на море спустился туман, он белой пеленой закрыл ставший уже

видимым берег. Только вершины крымских гор, освещенные восходящим солнцем,

напоминали о его близости.

— Туман, это хорошо, — размышлял старший лейтенант. Все-таки нам везет.

Пока солнце прогреет воздух, туман продержится часа два. А за эти два часа,

если поднажать, можно миль семь пройти.

— Навались! — командует он гребцам и начинает подсчитывать такт.

— И-и-раз! И-и-два!

«Шестерка» заметно прибавляет ход. Через полчаса охрипший старший лейтенант

командует:

— Весла по борту! Сменить гребцов!

Сквозь туман начинает просвечиваться поднимающееся солнце. Туман тает и

превращается в прозрачную дымку. Вместе с туманом таят их надежды.

Начинается день тихий, ясный и солнечный. Только под берегом у самой воды

еще держится молоко тумана.

— Катера! — вскрикивает один из матросов. — Слышу шум моторов.

— Суши весла! — командует Федоров, и все замирают.

Со стороны берега доносится нарастающий шум работающих двигателей. Он все

возрастает и превращается в рев. Из кромки тумана выскакивают два катера,

идущие полным ходом к шлюпкам.

— Фашисты! — определяют сразу же несколько голосов.

— Разобрать оружие! К бою! — командует старший лейтенант.

— Мельников! — кричит он младшему лейтенанту на «четверке», — отходите

от нас как можно дальше. Огонь открывать только с короткой дистанции.

На шлюпках бросили весла, легли на банки, притаились.

Катера безбоязненно приближаются, сбавляют ход, и один из них начинает

обходить шлюпки с другой стороны.

— Берут в клещи. Окружают, — думает Федоров. — Это может быть и к

лучшему, а как они стрелять будут, друг по другу?

— Без команды не стрелять! — кричит он Мельникову.

Катера медленно приближаются, их пулеметы угрожающе наведены на шлюпки.

— Как кошки с мышками играют, — мелькает у Федорова в голове. Он мысленно

оценивает дистанцию до катеров.

— Двести пятьдесят! Двести метров!

— Рус, сдавайс! — доносится с ближайшего катера.

И в этот момент Федоров командует: — Огонь!

Оба пулемета на шлюпках бьют длинными очередями, им вторят автоматы и

карабины десантников.

Кидаются к люкам и падают на палубу матросы на вражеских катерах. Их

пулеметы, только начав стрелять, захлебываются. Катера, взревев моторами,

срываются с места и уходят в сторону от шлюпок.

— Ага, фрицы, не понравилось! — отрываясь от пулеметов, кричит им вслед

Алексей Иванов.

— Не фрицы это. Итальянцы, — говорит Федоров, успевший разглядеть на катере

необычный флаг.

— Всякой нечисти принесло к Севастополю, не хватает еще японцев, — ворчит

Алексей.

— На «четверке»? Как у вас? — спрашивает старший лейтенант.

— Один ранен, — доносится в ответ.

— Дешево отделались, — думает с облегчением Федоров, — слишком уж легко

отбились.

— Катера возвращаются! — докладывает возбужденный голос, обрывая

размышления старшего лейтенанта.

Из туманной дымки вновь появляются те же два катера. Теперь они держатся от

шлюпок на почтительном расстоянии. Катера открывают пулеметный огонь с

предельной дистанции. Их пулеметные очереди стегают по поверхности моря то

впереди, то сзади шлюпок, то проходят над головой. Проку от такой стрельбы

мало.

— На огонь не отвечать! Курс на Севастополь! — командует старший лейтенант.

— Навались!

Катера ходят по циркуляции вокруг шлюпок, беспрестанно стучат их пулеметы. Но

видя, что шлюпки не отвечают огнем, становятся нахальнее, и с каждой новой

циркуляцией все больше и больше сокращают дистанцию. Наконец, одна из

очередей приходится по «шестерке». От шлюпки отлетает щепа, кто-то из моряков

вскрикивает.

— Лечь в шлюпках, на огонь не отвечать! — командует Федоров.

Катера совсем обнаглели, там видно решили, что люди на шлюпках перебиты. Но

когда катера проносятся совсем близко, шлюпки неожиданно оживают, и дружный

огонь ручных пулеметов и автоматов бьет по палубам и рубкам катеров.

Катера, взревев моторами, уносятся к берегу***.

В шлюпках перевязывают раны, конопатят пробоины и отливают воду. Трое

ранены, но не слишком серьезно, а вот младший лейтенант Мельников тяжело:

пуля пробила грудь. На руле его заменяет раненый Иван Панкратов. И шлюпки

вновь продолжают свой путь. Со стороны Балаклавы доносится гул

артиллерийской канонады. Это сражается Севастополь.

Но вокруг шлюпок тишина, ласково плещет небольшая волна, припекает солнце.

Уставшие моряки гребут медленно, но упорно. Ослабевшие раненые сползли с

банок под ноги гребцов. От этого на шлюпках становится еще тесней. Оберегая

своих раненых товарищей, гребцы принимают неудобные, неестественные позы и

от этого устают еще больше.

Но вот уже справа по носу из голубой дымки начинает вырастать

величественный утес мыса Айя.

— Там за мысом уже и Балаклава недалеко. Может быть, и дотянем до своих,

— размышляет старший лейтенант. — Но не оставят фашисты нас в покое.

Добивать беспомощных и раненых их любимое дело. Да и патроны у нас на

исходе.

Отогнав эти горестные мысли, старший лейтенант командует:

— Смотреть за морем и воздухом!

— Есть смотреть! — отзываются наблюдатели.

Люди в шлюпках измучены, молчат, постанывают сквозь сжатые зубы раненые.

В безоблачном небе прямо над шлюпками на большой высоте, оставляя за собой

белесый след, медленно проплывает «рама».

— Если нас заметила, сообщит своим по радио, — говорит Александр. — И

будет нам последний и решительный бой.

Остальные молчат. Старший лейтенант чувствует, что надо что-то ответить,

приободрить людей, но не находит нужных слов.

Вспоминается лекция по истории военно-морского флота, которую он слушал в

училище. Гангут, Чесма, Синоп. Бои и эпизоды славных побед российского

флота. Дерзость, отвага и самоотверженность моряков.

— Много подвигов видело Черное море, — начинает старший лейтенант. — В

турецкую войну под Очаковым четыре вражеские галеры окружили русскую

дюбель-шлюпку и решили взять ее на абордаж. Видя безысходность, капитан

второго ранга Сакен бросился в крюйткамеру и взорвал…

Его рассказ прервал возбужденный голос наблюдателя:

— Прямо по корме два буруна!

За кормой шлюпки виднеются с каждой минутой все возрастающие белые буруны.

— Сейчас будет нам абордаж, — взвешивая в руке гранату, говорит Георгий

Колесниченко. — Эх, добраться бы только до фашистского горла, — грозит он

гранатой приближающимся катерам. Теперь уже хорошо видны несущиеся на

большой скорости торпедные катера. Еще издалека на предельной дистанции

катера открывают огонь из автоматических пушек. Вокруг шлюпок вскипает море

от снарядных всплесков. Ответный огонь бессмысленен — слишком далеко.

Наступают томительные минуты. Сейчас или мгновеньем позже один из снайперов

угодит в шлюпку, в воздух полетят обломки, и все кончится. Кончится этот

мучительно долгий день. Кончатся их надежды. От беспомощности и

безысходности сжимается сердце, бьет нервная дрожь.

— Лечь в шлюпках! Умри! Не шевелись! — кричит старший лейтенант, стараясь

пересилить грохот снарядов.

Покачивающиеся на волнах беспомощные шлюпки кажутся покинутыми.

Рев мощных двигателей стремительно растет, от его мощи вибрирует обшивка

шлюпки. Неожиданно стрельба обрывается. По все растущему реву Федоров

пытается определить расстояние до катеров.

— Метров двести, — решает он. Еще несколько секунд и рев заполняет все.

— Пора! — решает Федоров и вскакивает на ноги.

Неожиданно, совсем рядом, старший лейтенант видит два больших торпедных

катера.

— Огонь! — кричит он и бьет из автомата по рубке катера. Шлюпки мгновенно

оживают, бьют автоматы и пулеметы моряков. Бьют почти в упор. Катера в

каскадах брызг с ревом проносятся мимо шлюпок. Через несколько минут только

кипящие буруны и замирающий рев двигателей напоминают о только что

происшедшем.

— За подкреплением пошли! Не иначе как крейсер приведут! — злословит

Колесниченко.

— Умирать в Ялту поехали, — добавляет Леша Иванов, выкидывая стреляные

гильзы за борт.

На шлюпках приходят в себя, осматриваются. Четверо раненых. В третий раз

ранен Иван Панкратов. Убит Володя Горбищенко. Помрачневшие моряки бережно

поднимают тело погибшего и осторожно опускают его за борт шлюпки. Медленно

переворачиваясь, тело погибшего тонет, постепенно исчезая в прозрачной

глубине. Скорбно следят за его исчезновением суровые лица моряков.

— В память о герое черноморце, одним патроном — прощальный салют,

— хрипит старший лейтенант. В разнобой хлопают выстрелы салюта.

И вновь шлюпки продолжают свой тягостный путь. У гребцов теперь нет замены,

половина из них ранены. Обессиленные гребцы машинально двигают ставшими

невероятно тяжелыми веслами. Но шлюпки упрямо продолжают путь. Справа по

борту высится отвесный утес Айя. Берег совсем близко. И до Севастополя уже

рукой подать. Там, за этим мысом Балаклава, за ней Севастополь. Над морем

стелется пелена дыма, горит город-герой. В воздухе висит пыль. Грохот

канонады все громче и громче.

— Смотреть за морем и воздухом, — выдавливает из себя Федоров, голова его

беспомощно опускается на грудь. Бег его мыслей прерывается, путается. В

голове гудит канонада, сквозь нее слышится скрип уключин, и почти

бессознательно он подсчитывает оставшиеся мили.

— К вечеру доползем, — решает он и погружается в забытье.

— Перископ! Перископ, слева — сто! — повторяет настойчивый голос.

Старший лейтенант стряхивает дремоту и смотрит на море. Рассекая волну

бурунчиком, совсем рядом, обгоняя шлюпку, идет перископ подводной лодки.

Перископ обходит вокруг шлюпок, хорошо видно, как поблескивая оптикой

объектива, он поворачивается, рассматривая шлюпки.

— Убрать оружие! — командует Федоров.

Описав циркуляцию, лодка начинает всплывать на поверхность. Вспоров

поверхность моря, показывается рубка подлодки, а затем и палуба с орудием.

Из открывшегося люка постепенно выскакивают матросы и кидаются к орудию.

— Курс на лодку! К бою! Навались! — командует Федоров. Шлюпки проворно

разворачиваются и устремляются к фашистской субмарине. Орудийный расчет на

ее палубе лихорадочно суетится вокруг орудия. И вот оно уже начинает

разворачиваться в сторону приближающихся шлюпок. Еще минута, секунда,

мгновение и грохнет выстрел. Но в этот момент пулеметы со шлюпок открывают

огонь. Падает на палубу сраженный наводчик и расчет орудия поспешно бежит к

спасительному люку. Один за другим с поразительной быстротой, матросы

исчезают в подводной лодке.

Лодка, взбив винтами воду, увеличивает ход и начинает погружаться. Когда

разогнавшиеся шлюпки подходят к месту, где только что была подлодка, там

лишь кипит водоворот.

— Ушла, гадюка! — кричит Колесниченко и бросает в водоворот гранату.

Где-то в глубине глухо ухает взрыв.

— Оставить гранаты! — приказывает старший лейтенант.

— Да это я для острастки, — оправдывается Георгий, — что б больше и носа

не показывала.

— Кажется, и на этот раз отбились — думает Федоров. — Что еще нам уготовила

судьба?

Шлюпки медленно движутся вдоль береговых обрывов. На траверзе — Балаклава.

Через нее проходит линия обороны Севастополя. Неистово печет солнце. Стонут

раненые. Над берегом висит пелена пыли, поднятая разрывами снарядов. Над

Севастополем вьются вражеские самолеты — бомбят.

Неожиданно над шлюпками с визгом проносится снаряд.

Недалеко от «шестерки» вырастает белоснежный столб воды, и грохот

разорвавшегося снаряда рвет воздух.

— Заметили. По нам бьют, — с досадой определят Федоров. — Надо было дальше

от берега идти, да сил уже нет.

Следующий снаряд взрывается между шлюпок, осколки со свистом проносятся над

головой и стегают по воде. Размеренно, посылая снаряд за снарядом, бьют

вражеские артиллеристы по беззащитным шлюпкам. И с каждым выстрелом снаряды

ложатся все ближе и ближе к ним. Осколки градом молотят поверхность моря.

Гребцы, измученные и теряющие последние остатки сил, медленно, но упорно

двигают вальками весел. Лица их окаменели, они не реагируют ни на грохот

разрывов, ни на визг осколков, проносящихся над их головами. Они гребут,

как механизмы.

Старший лейтенант смотрит на лицо загребного Исупа Измайлова и думает:

— Вот сейчас убьют его, а он будет продолжать грести. И вообще странно,

почему это еще ни один осколок не попал в шлюпку? — удивляется Федоров.

— Лучше уж сразу прямое попадание и все.

Наконец, один из осколков бьет в борт «шестерки», щепа разлетается в

стороны. Что-то ударяет старшего лейтенанта в лицо. Стирая с лица кровь, он

видит, как через разбитый борт шлюпка начинает наполняться водой.

— Все. Теперь добьют! Обидно, совсем немного до Севастополя не дотянули,

— думает офицер. Он смотрит на недалекий уже мыс Феолент, там за мысом их

спасение. И с горечью подводит итог: «Не дошли!»

Близкий разрыв снаряда обрушивает на шестерку каскад воды.

И вдруг Федоров видит, как из-за мыса выскакивают два «морских охотника».

Катера, распарывая форштевнями воду, стремительно несутся к шлюпкам.

— Наши! — выкрикивает он.

— Наши! Наши! — кричит Исуп и размахивает сорванной с головы бескозыркой.

— Куда же их несет? — переживает Федоров. — Под снаряды!

И точно в ответ его словам, вражеские артиллеристы переносят огонь на

катера. Вокруг катеров встают столбы всплесков. Бьют теперь уже сразу

несколько орудий. Но катера проворно маневрируют между всплесками и

настойчиво приближаются к шлюпкам. Один из катеров выходит на ветер, и за

кормой его растет все увеличивающийся султан белого дыма: ставит дымзавесу.

Вскоре плотная стена белого дыма скрывает и шлюпки, и катера от вражеских

наблюдателей.

Через два часа, покачиваясь от усталости, старший лейтенант докладывает

командующему Черноморским флотом.

Выслушав доклад, адмирал сказал:

— История флота не знает ничего подобного. Пройти на веслах за день свыше

сорока миль, выдержать бой со сторожевиками, затем с торпедными катерами и,

наконец, с подводной лодкой. Невероятно! Поистине, отвага и дерзость творят

чудеса. Поздравляю вас с подвигом, весь личный состав будет награжден!

Много еще боевых дел совершил старший лейтенант Федоров со своими

отважными моряками. Его группа защищала Севастополь до последнего рубежа,

до последнего мгновения.

Последний раз старшего лейтенанта видели на командном пункте тридцатой

батареи. Ему было поручено в последний момент взорвать батарею.

Там же, у последнего рубежа севастопольской обороны, были и его товарищи

краснофлотцы: Василий Квашенко, Иван Панкратов, Алексей Иванов, Георгий

Колесниченко, Исуп Измайлов, Анатолий Кулинич, Степан Черняк, Виктор

Новицкий, Всеволод Иванов, Краснодед, Гаев, Ежов, Куликов, Гуров, Ковальчук.

Слава и вечная память героям этой бронзовой медали.

——

* — «Морской охотник» — быстроходный катер типа МО официально именовался

«малый охотник» и предназначался для охоты за подводными лодками. Во время

войны этот небольшой деревянный кораблик успешно применялся не только в

борьбе с подводными лодками, но и для несения сторожевой и конвойной

службы. Был незаменим для высадки диверсионных и разведывательных групп на

занятый противником берег.

Катера типа МО, несмотря на свою кажущуюся слабость конструкции, были

удивительно живучи и мореходны. Поэтому моряки с гордостью и любовью

называли их не «малыми охотниками», а «морскими охотниками».

** — Группа мичмана Попенкова, высадившаяся в ночь на 18 июня в районе Ялты,

успешно провела ряд диверсий на дороге Ялта-Байдар. В конце июня мичман с

пятью краснофлотцами с боем прорвался в осажденный Севастополь.

*** — В.Боргезе в своей книге «Десятая флотилия МАС» говорит следующее:

«Русские на шлюпках были вооружены пулеметами и автоматами. Бой на дистанции

200 метров длился 20 минут. Наши получили небольшие повреждения, а сержант

Паскало потерял при этом левую руку».

Можно предположить, что боевой дух итальянских моряков был невысок, или у

них отсутствовало какое-либо желание умирать вместо фашистов. А скорее

всего, их потери не ограничились только левой рукой сержанта Паскало.

*

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *