ВАМПИР ВЧЕРАШНЕГО ДНЯ

В ту ночь я никак не мог заснуть, а потому, сидя у окна, глазел на луну,

которая в свою очередь пялилась на меня желтоватым бельмом. В такие

минуты очень хорошо осознавать свое ничтожество, это и в другое время

делать полезно, а уж когда созерцаешь луну — сам бог велел. Блаженство…

Через какое-то время я пришел к выводу, что луна слепа и отвернулся

— невелика радость смотреть на того, кто тебя не замечает. Хотя, как знать,

может, и не слепа она вовсе, просто глядит не туда. И тут появился он

— силуэт во мраке, шедший по безлюдной улице по направлению к моему дому.

Когда он приблизился, я увидел мужчину возраста Христа, но на Христа похож

он не был. Странный у него был вид: черный до пят плащ, похожий на сутану,

с высоким воротником, скрывавшим шею, и необычайно худое аскетическое лицо с

резкими чертами. Он тоже заметил меня и, как мне показалось, даже

несколько удивился, слегка замешкался и, кисло улыбнувшись, приложил к губам

два пальца. Я открыл окно и протянул ему сигарету.

— Прошу прощения за то, что побеспокоил вас в столь поздний час… Я вижу

вы еще не спите, — сказал мужчина слегка вибрирующим, приятным голосом. — О!

Благодарю вас.

Он взял сигарету и выжидающе потупил взгляд. Меня поразил контраст его

бледной физиономии с большими, почти круглыми, излучающими свет, глазами. В

них было что-то кошачье, свободное и независимое, но напрочь лишенное

хищных инстинктов. Глаза кота-вегетарианца.

— Вам дать спички?

— Ах да, если вас не затруднит… — он виновато развел руками и улыбнулся,

на этот раз как-то жалко, словно давая понять: вот какой я несуразный

человек, даже спичек и то у меня нет.

Прикурив, он отдал спички; я обратил внимание на его руку, необычайная была

рука: длинные и тонкие, как у профессионального музыканта, пальцы, венчали

холеные ногти, загнутые когтями. Рука была холодна как лед и мелко дрожала.

Глубоко затянувшись, он выпустил тонкую струйку дыма.

— Очень вам признателен, не смею больше злоупотреблять вашим вниманием…

Я понял, что он сейчас уйдет, и мне стало грустно, что он исчезнет, а я

останусь, и мы больше никогда не встретимся. Кто он? — этот человек,

повстречавшийся мне в ночи.

— Вы спешите? — неожиданно для самого себя спросил я, подстрекаемый

любопытством.

— Да нет, там, где я нахожусь, время не имеет такого значения как у вас, —

произнес он это буднично, без всякого позерства, как давно усвоенную истину

и вздохнул.

— Вы счастливый человек.

— Раньше я тоже так думал.

— А теперь?

— Теперь я так не думаю…

— У вас неприятности?

— Да, если это можно назвать неприятностями. А почему бы и нет?

Не-при-я-тно-сти, — повторил он по слогам, — Когда неприятности следуют

непрерывно, это уже что-то другое. Это рок!

— С роком надо бороться, — попытался я вселить оптимизм в собеседника.

— Я борюсь, только это как трясина: чем отчаянней пытаешься из нее

выбраться, тем глубже тебя засасывает. И тогда все надоедает. Покорность

действенней всякой борьбы…

— Вы хотите сказать, что лучшее средство защиты от ударов судьбы — это

непротивление им?

— Да, вы совершенно правильно поняли мою мысль. Но, увы, понять мало, это

надо постигнуть, постигнуть же можно только через поступки. Через

неисправимые поступки!

После этих слов он побледнел еще более, его губы затряслись. Без сомнения,

это был глубоко несчастный человек. Мне стало ужасно неудобно за себя, за

свое благополучие перед этим дрожащим существом, стоящим на темной

промозглой улице подле моего окна.

— Может, вы зайдете ко мне?

— О нет, не беспокойтесь! Простите меня, я вам невольно испортил

настроение. Мне следует уйти. Прощайте.

— Постойте! Вы непременно должны ко мне зайти, это меня нисколько не

обременит. Дома я один, к тому же у меня бессонница. Поверьте, угрызения

совести, что я вас оставил одного в таком состоянии, испортят мне

настроение на много дней вперед.

Видимо, мои доводы его убедили, после секундного колебания он согласился.

Однако, напрочь отказался войти через дверь, ссылаясь на нежелание

причинять мне лишние хлопоты. Подтянувшись на подоконнике, он снял на вису

остроносые, как у средневековых пажей, туфли и очутился в комнате.

Когда я хотел включить электрическое освещение, странный гость вновь

забеспокоился:

— Не надо искусственного света, сегодня полнолуние, нам светит луна. Свет

луны прекрасен, не правда ли?

— Луна — покровитель темных сил, — иронично заметил я и тотчас же пожалел

об этом.

Мои слова произвели на собеседника большое впечатление. Он истерично

засмеялся и громко сказал, почти крикнул:

— Я сам вампир, вернее то, что осталось от вампира!

Я подумал, что он так своеобразно шутит, его душевное состояние оставляло

желать лучшего. Но потом… потом я понял, что он сказал правду. Бледное

лицо, горящие глаза, когти и клыки! Я вдруг увидел во рту у него

клыки! Я не испугался, необычайность мной увиденного не оставляла место страху.

Рука потянулась за сигаретой, закурил и он. Мы молча курили, каждый из нас

думал о своем, в те минуты мы были бесконечно далеки друг от друга.

— Я совершенно по другому представлял себе вампиров, — первым нарушил я

напряженную тишину. Мой вопрос вывел его из оцепенения. Вздрогнув, он

грустно смерил меня глазами, в которых застыл огонь и вымолвил:

— Все вампиры были когда-то людьми, но ни один вампир еще не стал

человеком. Я пытался это сделать, но тщетно!

И он опять замкнулся.

— Может, что-нибудь выпьем, — предложил я, желая скрасить нетактичность

своей реплики. О господи! Лучше бы я молчал! С ним произошла настоящая

истерика. Подпрыгнув с кресла, он выкинул недокуренную сигарету в окно и

как угорелый заходил по комнате. Кричал, переходя на визг, ругался,

простирал руки к небу…

— Ты понимаешь о чем ты говоришь? Я вампир! А вампиры ничего не пьют кроме

крови! Ты понимаешь, мне нужна кровь! Только кровь! Нет! Ты ни черта не

понимаешь! Как можно понять адовы муки, когда все твое тело дробится на

части, с которыми в свою очередь происходит то же самое! И так до

бесконечности! О… Я не вампир, я не хочу быть вампиром! И я не

отступлюсь. Когда ты меня пригласил к себе, я испугался. Ты понимаешь, я

испугался того, что не выдержу! Я не хочу быть вампиром… Но эта боль

невыносима!

Он пал передо мною на колени, умоляя:

— Добрый человек, ты добрый, я знаю, спаси меня, спаси мою душу. Я не в

силах покарать себя сам, сделай это за меня! Прошу! Возьми нож, мы выйдем

на улицу, я укажу тебе дерево, ты сделаешь кол и пронзишь меня, вот сюда, в

сердце! Ты сделаешь! Ты должен сделать это. Слышишь! Я требую! А не то тебе

будет худо! Во мне живет зверь, и он требует крови… Сделай это, иначе

погибнешь сам!

Во мне боролись два противоречивых чувства — жалость и брезгливость. Я

ударил его наотмашь по лицу, не знаю, зачем я это сделал, бить человека,

стоящего на коленях, подло вдвойне. Но я его ударил.

Он сразу раскис.

— Извините, — простонал чуть слышно и, не глядя на меня, отполз в угол.

Теперь он рыдал, рыдал без слез и беззвучно. У вампиров нет слез, но ему

было гадко и стыдно… Он не человек, но и не вампир, и вправе ли я брать

на себя ответственность лишить жизни того, кто так страстно желает стать

человеком? И пока ему это удается. Пока! Нет, я не посмею, я никогда не

посмею это сделать… Но как ему помочь, как облегчить его муки!?

Бездействие было невыносимо,  я чувствовал, что начинаю сходить с

ума. И тут я вспомнил про скальпель и про то, что он острый и им очень удобно

затачивать карандаши… Когда он оказался у меня в руке, я подошел к

человеку-вампиру и сделал себе разрез на вене. Кровь брызнула ему на голову.

— Нет, только не это, — вампир робко запротестовал, но я увидел, как он судорожно

глотает слюну и ярче засверкали глаза на окровавленном лице.

— Это единственное, что я могу сделать. Пей, мятежник, ты один против всех

бед, тебе нужны силы. Я дарю тебе свою кровь, считай это передышкой.

Главный бой впереди, ты должен победить, ты непременно победишь,

— прозвучало фальшиво, как в плохой мелодраме, но что я еще мог сказать?

Дальнейшие уговоры были не нужны. Не в силах преодолеть соблазн, он

вцепился в мою руку и приник к ней губами. Я не смог выдержать это

проклятие и отвернулся. Нестерпимо кружилась голова и хотелось пить…

Внезапно он отпустил мою руку и твердым голосом сказал:

— Я клятвопреступник.

Повернувшись, я увидел его, был он страшен. Все то, что делало облик его

похожим на человека, исчезло.

— Ты не должен был это делать.

— Я сделал то, что считал нужным и не раскаиваюсь.

— Было бы лучше, если бы ты меня убил.

— Я слишком слаб, чтобы продолжать этот пустой спор.

Он нервно плюнул кровавой пеной на пол и с ненавистью произнес:

— Ты человек, а я никогда таким не буду. Знаешь почему? Я им и не был, даже

тогда. Я всегда был рабом, сначала успеха, потом женщины, которая меня

окончательно погубила…

Внезапно его будто прорвало; он говорил страстно и быстро, то была исповедь

его жизни, если конечно предположить, что вампиры могут исповедоваться.

— С юных лет я был одержим идеей успеха, тщеславие родилось раньше меня.

Я рос самодовольным, знающим себе цену, эгоистом. В том мире, в котором я

находился, все покупалось и продавалось, но ничто не доставалось бесплатно.

Любовь, дружба, участие — за все плати, и я платил и требовал этого от

других. Среди моих знакомых не было случайных людей, только те, которые мне

были нужны в меркантильных интересах. Так же было и в отношении меня… В

университете я понял, что мое призвание политика; подчинять волю толпы

своим капризам доставляло мне неизъяснимое наслаждение. Я мертвой хваткой

вцепился в это грязное дело; интриги, лесть, обман, лицемерие — ничто меня

не останавливало, я видел цель и шел к ней! К тридцати годам я достиг

некоторого положения, меня приблизили и обласкали. И тут я встретил эту

женщину, будь она проклята! Увидев ее впервые, я сразу решил: эта женщина

должна быть моей! Ее звали Анна. На редкость порочное и лживое созданье.

Она окрутила меня как сопливого юнца; я безропотно выполнял любые ее, даже

самые взбалмошные, желания. Хочешь быть любимым — плати; я находил это

естественным. Карьера полетела к черту. Когда Анна поняла, что я выжат, она

меня бросила. «Прощай мой глупый карапуз» — последнее послание от нее,

небрежно выведенное губной помадой на зеркале. Ненавижу зеркала! После

этого я окончательно опустился, сильно запил. Однажды ночью в мою убогую

квартиру кто-то постучался, я открыл дверь и глазам своим не поверил — то

была Анна! Она была прекрасна как никогда; бросилась ко мне на шею, стала

умолять простить ее. И я простил, тем более, как тогда казалось, терять мне

было нечего. Я глубоко заблуждался: ей стало мало моей искалеченной жизни,

она захотела прибрать к рукам и душу! Она ничего не скрывала, ей хотелось,

чтобы я добровольно последовал за ней. Клялась, что не может без меня, что

это единственный путь для нас обоих. Анна умела убеждать, она учла все: мою

любовь к ней, честолюбие, даже то, что я считал себя конченным человеком,

мое отчаянье. «Весь мир будет у твоих ног… я разделю с тобой бессмертие и

вечную любовь!» Потаскуха! Она никогда никого не любила! Вампиры любят

только тогда, когда насыщаются кровью. С последней каплей крови любовь их

тает, как рыхлый снег под апрельским солнцем. И я никого не люблю, даже

ее… Ее я ненавижу, ненависть сильней любви, поэтому я должен стать

человеком! Это будет моя месть! А если она снова придет ко мне, я убью ее!

Вампир не может убить вампира, но человеку это дано. Я убью ее!

Он несколько раз повторил «я убью ее!» и в изнеможении опустил голову. Он

был пьян от крови и нахлынувших воспоминаний.

Когда ему стало дурно, я отвел его в клозет. Он уже сделал шаг на пути от

вампира к человеку, и организм его не принимал кровь. Он судорожно пытался

вырвать, но то, что в нем было от вампира, сопротивлялось. Я облегчил ему

страдания, засунув два пальца левой руки в пасть, а правой ударил по

хребту. Его вырвало. Он низвергал в унитаз мою кровь, а в перерывах между

схватками все время повторял как заклинание:

«Я человек! Я человек! Я человек…»

То было вчера. Сегодня я сижу за столом и мило беседую с добродушным

мужчиной средних лет в белом халате. Не знаю, зачем я все это ему

рассказываю, он не верит ни единому моему слову, но надо же это хоть

кому-то рассказать. Другие и слушать не захотят такую галиматью, а для него

это долг, он врач-психиатр. Утром Анна нашла меня чуть живого перед

окровавленным унитазом, с перерезанной веной на левой руке. Странно, что

женщину, которую он любил, тоже звали Анна. В кабинет вошел санитар;

попрощавшись с доктором, я в последний раз взглянул в окно, в той комнате,

где я теперь живу, все окна зарешечены, а это нет, окно как окно. И тут мне

в голову пришла одна фраза, которая неотступно следовала за мной весь день:

«весь мир дерьмо».

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *