ВРЕМЯ — ТВОЙ ВРАГ

Ровно через месяц, после того как ему исполнилось двадцать пять лет, маркиз

Ла Трек оказался в тюрьме. Совершенно неожиданно для себя, к огорчению

друзей и родственников и к радости завистников. Поводом послужил

пустяковый случай, о котором даже и рассказывать неохота, такой он

незначительный и ничтожный, лишь бы придраться. Настоящей же причиной

заключения маркиза было то, что он обольстил незамужнюю сестру короля,

принцессу Амелию, хотя и это не совсем точно; принцессе просто понравился

высокий статный молодой человек с лучистыми серо-голубыми глазами и

развязными манерами, вот ей и захотелось. На балу, когда маркиз проходил

мимо, принцесса, как бы невзначай, обронила платок. Маркиз, разумеется,

платок поднял и с поклоном передал его принцессе, их руки соприкоснулись.

Затем последовали стакан воды, забытый веер, несколько бессмысленных фраз и

прочие придворные шалости, когда высокопоставленная дама хочет выделить

среди остальных понравившегося ей кавалера.

Маркиз Ла Трек к двадцати пяти годам имел за спиной уже двенадцать или

тринадцать любовных интриг, несколько раз дрался на дуэли, и даже на одной

из них был легко ранен. Благосклонность принцессы приятно теребила

тщеславие; не раздумывая, маркиз с головой окунулся в этот любовный омут.

Да и как он мог поступить иначе? Не говоря уже о том, что случай переспать

с родной сестрой короля предоставляется только раз в жизни, да и то далеко

не каждому; вздумай он пренебречь этим, его бы попросту не поняли. Маркиз

даже и в голове не держал, что в создавшейся ситуации можно поступить

как-то иначе. Обладать принцессой крови, сестрой короля! Да это все равно,

что самому стать королем, хотя бы на мгновение, ну и что?! А в тюрьму он

все равно бы попал, отвергнутые принцессы даже более мстительны, чем

обманутые короли…

Маркиз влюбился в принцессу Амелию, влюбиться в принцессу можно на

удивление легко и просто. Если б все женщины были принцессами, в мире

царили бы любовь и гармония, но принцесс катастрофически мало, потому и

любовь большая редкость. Роман маркиза и принцессы, на зависть

многочисленным злопыхателям, развивался стремительно. Во время карнавала в

летнем саду, который затянулся далеко за полночь, прогуливаясь, маркиз и

принцесса забрели в небольшую рощу. Запах леса и дорогих духов принцессы,

звездное небо, озаряемое огнями фейерверков, приглушенные расстоянием смех

и веселые голоса настраивали на мажорный лад. Маркиз привлек принцессу к

себе. Их первые поцелуи были долгими и сладостными. За поцелуями

последовали более смелые ласки…

На следующую ночь маркиз, рискуя сломать шею, пробрался по карнизу к окну

спальни принцессы.

«Для нашей любви не существует преград» — простонала в истоме принцесса,

отворяя окно маркизу.

Их связь была недозволительной, а потому вдвойне притягательной. Подобно

утопающим, прежде чем окончательно пойти ко дну, они жадно ловили

пересохшими ртами каждый новый глоток любви. Они жаждали уединения и

находили его во что бы то ни стало, подвергаясь риску быть застигнутыми.

Принцесса Амелия, еще и потому, что ей давно перевалило за тридцать, была

натурой страстной. Свою страсть она выражала тем, что сдавленно крича,

царапала маркизу спину, кусала за плечи, при этом называла Ла Трека по

имени — Адольф. Кусалась она чрезвычайно больно, глубоко вонзая свои

острые зубки в плоть; маркизу это не нравилось, временами боль была

настолько невыносима, что хотелось взвыть, но он сдерживался, положение

возлюбленного принцессы обязывало. В любви принцесса Амелия была несколько

эгоистична, требовала от партнера, чтобы прежде всего хорошо было ей.

Простые деревенские девушки, любовными услугами который маркиз пользовался,

бывая у себя в поместье, были куда покладистей, моложе и красивей. Но они

являлись дочерьми крестьян, сравнивать их с принцессой было глупо. Маркиз и

не сравнивал…

Между тем, недруги маркиза, к которым судьба была не столь благосклонна, и

которых по мере того, как дела на любовном фронте развивались успешней,

становилось все больше, организовали против маркиза подлую интригу.

Придворные подхалимы наперебой нашептывали королю о том, что маркиз Ла Трек

своим непозволительным поведением компрометирует королевскую семью. В конце

концов королю это надоело, и он вознегодовал. Оставалось найти только

повод. Осудить Ла Трека без повода было невозможно, все равно

что официально признать его интимную связь с принцессой; король был очень

щепетилен в этом вопросе. Повод незамедлительно представился. Враги маркиза

перехватывали и просматривали всю его почту. Небольшая двусмысленность в

письме к другу была истолкована как государственная измена и подобным

образом представлена королю. Несмотря на то, что такой факт выглядел очень и

очень сомнительно, король решил, что ему в интересах семьи выгоднее поверить в

измену маркиза. По-человечески все вполне понятно: какому королю

понравится, когда его сестру некий молодец, как последнюю шлюху, тискает в

самых неподходящих местах, да еще и гордится этим?!

В два часа пополудни маркиз был арестован и после краткого допроса в

городской тюрьме, под стражей, отправлен в закрытой карете в отдаленную

крепость. Так началась долгая цепь невзгод маркиза Ла Трека.

Вначале судьба оказалась более милостива к маркизу, чем потом. Условия

заточения были вполне терпимы, днем маркиз мог свободно расхаживать по

крепости, обедал он вместе с офицерами гарнизона в общей зале, лишь только

на ночь комната, в которой он спал, запиралась. Благодаря природному

обаянию, неплохому знанию столичных нравов и некому ореолу великомученика,

который всегда сопутствует человеку возвысившемуся, а потом, в одночасье,

всего лишившегося, маркиз приобрел среди офицеров немало друзей. Жизнь была

вполне сносной, но для маркиза, человека избалованного, светского,

привыкшего находиться в гуще событий, и это было в тягость. К тому же

обвинение в государственной измене выглядело нелепо, а чувство оскорбленной

невинности вместе со скукой монотонного существования лишали жизнь всякого

смысла. Будучи на свободе, маркиз никогда не задумывался о смысле жизни, а

здесь, в крепости, находясь под арестом, стал размышлять…

Несколько писем к королю, в которых маркиз заверял его в своей преданности

и требовал справедливого суда, остались без ответа. Маркиз был в отчаяньи,

ожидание и неоправданные надежды изматывали, ему казалось, что о нем забыли

и теперь уже никогда не вспомнят.

Маркиз решил бежать. Учитывая многочисленные поблажки, это представлялось не

таким уж и сложным. Используя дружеское расположение и деньги, маркиз легко

нашел нужных людей среди офицеров крепости, которые согласились помочь ему.

План побега был весьма прост. Зарешеченное окно комнаты маркиза выходило в

сторону довольно глубокого крепостного рва, наполненного водой и заросшего

тиной. Острой пилкой, которую ему раздобыл один из друзей-офицеров, маркиз

должен был перепилить решетку, свить из постельного белья веревку, затем

разорвав ее на две разные части, меньшую часть прикрепить к окну, а большую

часть, вместе со шляпой выбросить в ров. В оговоренный час, дежурный

офицер, вовлеченный в заговор, выпустит маркиза и замкнет дверь.

Пробравшись к боковым воротам, охраняемым подкупленным караулом,

маркиз преспокойно выйдет из крепости. Неподалеку в лесу, в условленном

месте, он найдет взнузданного коня, новую шляпу и оружие. До ближайшего

княжества, где он обретет убежище, день пути. Перепиленная решетка,

разорванная веревка и шляпа направят розыск по ложному пути и отведут

подозрение от соучастников маркиза. Не обнаружив следов по ту сторону рва,

решат, что сорвавшись с высоты в воду, маркиз утонул, пока будут тщетно

искать тело, он успеет стать недосягаемым…

План просто обязан был сработать, не помешай гнусное предательство. Младший

офицер по фамилии Граузи, итальянец, завистливый и ничтожный человечишка,

посвященный в план побега из необходимости (Граузи был помощником

дежурившего в ту ночь офицера, от него не требовалось никаких действий,

только молчание), не довольствуясь предложенной суммой и желая выслужиться,

донес обо всем коменданту крепости. Комендант, человек хитрый и осторожный,

решил поймать беглеца с поличным.

Ничто не предвещало катастрофы. Быстро перепилив решетку и связав веревку,

маркиз попытался порвать ее. Витая ткань не поддавалась, это несколько

обескуражило маркиза, пришлось в одном месте веревку распустить на полотно;

полотно, чертыхнувшись, маркиз порвал как бумагу. Разозлился. Маркиз спешил

и потому слегка нервничал, но когда все приготовления были завершены,

оставалась еще уйма времени. За окошком стояла пасмурная погода, на всякий

случай, потушив свечу, маркиз во мраке нервно расхаживал из одного темного

угла в другой. Близость свободы томила, сердце учащенно билось. Как назло,

время тянулось чертовски медленно, маркиз не любил и не умел ждать…

Дверь открылась почти беззвучно.

«Как можно тише, умоляю» — услышал маркиз знакомый голос дежурного

офицера. Кивнув, хотя в этом и не было необходимости, дежурный офицер вряд

ли мог видеть его в темноте, маркиз бесшумно выскользнул в коридор.

Офицер закрыл дверь на замок. Мысленно маркиз был уже в лесу, там,

где его ждали конь и шпага, и вот он уже на коне несется крупным галопом

сквозь преграды и ночь навстречу свободе. Свобода! — это слово с биением

сердца отдавалось в висках, никогда маркиз не предполагал, что только одна

мысль о свободе будет для него так сладостна…

Судьба, однако, распорядилась иначе. Едва маркиз сделал несколько шагов по

коридору, как послышался топот ног, в отблеске света замелькали тени.

Приготовившись убегать, маркиз оглянулся назад, но и в другом конце

коридора происходило то же самое. Западня! Но каким образом?! Почему все

сорвалось?! Горечь и обида, переполняя душу, волнами устремились в

голову… Маркиз едва сдерживал слезы, чуть не расплакался, как мальчишка…

Два отряда с разных сторон приблизились почти одновременно, одним

командовал комендант крепости, другим — презренный ренегат Граузи.

«Подлец!» — в гневе воскликнул маркиз, вконец отчаявшись, он был готов

броситься голыми руками на вооруженного шпагой предателя. Дежурный офицер,

не взирая на смертельную бледность, не потеряв самообладания, удержал

маркиза от столь опрометчивого поступка. Граузи слегка улыбнулся, напади

маркиз на него, он бы не задумываясь, проткнул его насквозь. Может быть,

даже получил бы от этого удовольствие. Счастливчики, пусть и бывшие,

ненавистны людям ничтожным, последние тоже стремятся к чему-то большему;

хотя бы на время, а потом будь что будет…

После неудавшегося побега, маркиза Ла Трека заточили в крепостную

башню. Дежурного офицера и еще двух участников заговора арестовали, а

негодяй Граузи получил звание лейтенанта. Подлость приносит больше выгоды,

чем добрые дела.

Маркиз совершенно пал духом, постоянное пребывание в тесной камере, в

полумраке и одиночестве, вызвали острый приступ тоски. Маркиз почти ничего

не ел, целыми днями лежал в постели, угрюмо уставившись в одну точку, спал

по двенадцать-четырнадцать часов в сутки. Это была тихая тоска и тихое

отчаянье. Иногда, чтобы размять тело, маркиз прохаживался по камере,

отсчитывая шаги — пять тысяч шагов, если сбивался, начинал все сначала.

Бесконечность цифрового ряда угнетала маркиза, но в цифрах был свой

порядок, одно и то же число никогда не повторялось два раза, каждое

последующее число было новым числом…

Помимо надзирателя, раз в неделю в камеру заходил офицер с двумя солдатами:

опасаясь нового побега, все тщательно просматривали и обыскивали маркиза.

Ла Трек был богатым человеком, дабы избежать искушения — надзиратели и

офицеры постоянно менялись. Однажды судьбе было угодно так, что офицером,

руководившим обыском, был Граузи. Позволять себя обыскивать именно этому

человеку было вдвойне унизительно для маркиза. Спокойный и даже

меланхоличный в течение всего времени после неудачного побега, маркиз вдруг

впал в неистовство. К тому же мерзавец Граузи вел себя надменно, явно

наслаждаясь бедами маркиза. Это переполнило чашу терпения, стремительно

бросившись к Граузи, маркиз завладел его шпагой. Все получилось так быстро

и неожиданно, что солдаты растерялись, а Граузи просто струсил, задрожал и

попятился назад. Стой он спокойно, маркиз не стал бы его трогать; сжимая в

руке оружие, Ла Трек словно влил в себя глоток дурманящего напитка, который

зовется Свобода. Для отчаявшегося узника это слишком большая доза…

Свобода не оставляет времени для мести, свобода эгоистична, свобода требует

только свободы. Но Граузи испугался, это было очень заметно, он заставил

обратить на себя внимание, жалкий трус и презренный предатель. Шпага

проткнула его насквозь. Опомнившись

к тому времени, один из солдат попытался разнести маркизу череп прикладом

ружья. Маркиз, прытко отскочив в сторону, заколол его в живот. Второго

солдата, совсем молодого паренька, стоявшего у двери, Ла Трек оглушил

рукояткой шпаги. Путь был расчищен.

Выскочив в коридор, маркиз побежал, но не отдавал себе отчета, куда бежит,

просто бежал. Движение — это почти уже свобода. Маркиз был страшен в своем

стремлении обрести свободу, разлохмаченный, вспотевший от напряжения; его

глаза безумно сверкали. Стоявший у выхода из башни караульный, увидев его,

издал крик ужаса и бросился наутек. Маркиз беспрепятственно оказался в

галерее, ведущей к крепостной стене. Навстречу ему уже бежали шестеро солдат,

поднятых по тревоге, во главе с комендантом крепости, к несчастию, бывшим в

тот момент неподалеку. Задыхаясь от бега, комендант призывал маркиза к

благоразумию. Напрасно призывал.

«Прочь с дороги!» — рявкнул Ла Трек, бесстрашно вклиниваясь в

ощетинившийся штыками отряд. Дрался он дико, отчаянно, ему было что

защищать. Один солдат был убит, еще двое солдат и комендант тяжело ранены.

Прорвавшись сквозь отряд, Ла Трек выбежал на крепостную стену, посмотрел

вниз, было высоко, сплюнув, маркиз не задумываясь прыгнул, а что ему еще

оставалось делать? Сверху крепость хорошо просматривалась, из разных ее

сторон к нему приближались вооруженные люди, весь гарнизон крепости бежал к

нему, и с одной только целью — помешать ему обрести свободу! Так что будь

даже внизу не мутно-грязная водица, а острые камни, да что там камни, будь

там сама преисподняя, маркиз все равно бы, не задумываясь, спрыгнул, это

все-таки лучше, чем что-то ждать в этом аду…

Прежде чем окончательно погубить, судьба решила поглумиться над маркизом.

Вода смягчила удар от падения и освежила, благополучно выбравшись на берег,

Ла Трек устремился к лесу. С крепостной стены стреляли, свистели пули над

головой, но ни одна из них так и не попала…

Достигнув леса, маркиз на несколько секунд остановился, отдышался. Может

быть, задержался бы еще на несколько мгновений, но тут со стороны крепости

загромыхала пушка, оповещая о том, что из заточения совершен побег. Охота

началась. Словно застигнутый врасплох, маркиз сорвался с места. Бежал он

долго, пока хватало сил. Воздух обжигал легкие, сердце было готово

разорваться на куски, несколько раз маркиз падал, вставать не хотелось, но

свобода манила, Ла Трек вставал и бежал вновь. Благодаря кратчайшему пути

из крепости в лес, который преследователи повторить не рискнули, маркизу

удалось оторваться. Побег этот был чистейшей воды авантюрой, просто чудо,

что он удался. Случай может и помочь, но чаще он губит… Бежал маркиз до

полного изнеможения. Потом долго лежал без сил и чувств, судорожно

вцепившись закоченевшими пальцами в порыжевшую траву. Наступала осень.

Очнулся маркиз ночью. Было темно и холодно, с ужасом подумал о том, что он

схвачен и брошен в темницу. Пальцы сжимали что-то хрупкое. Солома?! Пока

он лежал без чувств его нашли, схватили и бросили в темницу, на эту гнилую

солому. Как мерзко она пахнет, какой здесь спертый воздух, совершенно нечем

дышать! Маркиз стал задыхаться, резко поднявшись, в панике кинулся искать

дверь, они не имеют право держать его здесь, он ни в чем не виноват! Больно

ударился обо что-то твердое, руками нащупал поверхность. Шершавое и

круглое. Колонна, держащая свод… А может, это дерево? Деревья не растут в

застенках, если это и дерево, то дерево мертвое, подпорка… Проклятье!

В полном бессилии Ла Трек соскользнул вниз. Ветви, листья — кустарник! Так

значит, он в лесу, а не в темнице. Он свободен, он по-прежнему свободен, его

не нашли! Маркиз вцепился зубами в руку, ничего не произошло, только по

телу судорогой пробежала боль от укуса. Это был не сон, это явь. Ла Треку

неудержимо захотелось закричать, выкрикнуть любое слово, неважно какое, а

можно просто звук, только чтобы громко, во весь голос… С трудом маркиз

подавил в себе это дикое желание, лишь радостно заскулил, в точности как

глупый щенок от удовольствия, когда его вдруг неожиданно приласкали…

Постепенно глаза привыкли к мраку. Маркиз стал различать смутные силуэты

деревьев, небо проглядывало хмурое, пасмурное, без единой звезды, темно-серое,

почти черное, но это было небо, и оно было над головой. Его и небо ничто не

разделяло, никаких преград… Как в яме…

Первая радость прошла, Ла Трек задумался. Он на свободе, но не в

безопасности, пока что его свобода слишком нежный цветок, его могут без

труда растоптать. У него даже нет оружия, чтобы защищаться, шпага осталась

во рву, к тому же он заблудился. Маркиз крепко стиснул зубы. Но нет, теперь

уж он никогда не позволит себя вновь заточить, лучше умрет. Он выберется,

во что бы то ни стало выберется из этой ямы! Ла Трек пошел, ощупью

протаптывая себе дорогу, то и дело спотыкаясь. Он не знал нужного

направления, шел в буквальном смысле куда глаза глядят, было темно, глаза

почти ничего не видели, но это лучше, чем стоять на месте, ожидая своей

участи.

Маркизу пришлось изрядно поплутать впотьмах, прежде чем он вышел на дорогу.

Слегка прихрамывая, Ла Трек пошел по дороге. Это было рискованно, но

другого выхода у него не было, без посторонней помощи просто не обойтись.

Ему необходимы укрытие, новая одежда, оружие, лошадь, иначе его неминуемо

поймают. Люди по своей натуре предатели, но и преданность можно купить,

правда, денег с собой у маркиза не было, но ведь он знатен и богат, он

пообещает целое состояние тому, кто ему поможет. О, таким обещаниям охотно

верят, все люди верят в то, во что им выгодно верить…

Дорога вывела маркиза к небольшому городу, расположенному в трех километрах

от крепости. Ла Трек не раз видел этот городишко с крепостной стены.

Крепость была совсем рядом, а сколько усилий понадобилось, чтобы преодолеть

такое ничтожное расстояние. Заблудившись, маркиз сделал громадный крюк,

теперь он подходил к городу с другой стороны, вот что значит не знать

дороги. Хотя, может быть, это и к лучшему. В городе жили родственники

одного из офицеров, который помогал бежать маркизу в первый раз. Ла Трек

даже помнил дом, в котором те живут. Зная, кто он, они ему с удовольствием

помогут, за хорошую мзду, разумеется…

Воспрянув духом, маркиз, свернув с дороги, пробрался к городу; погруженный

во тьму, город спал. Небо стало еще темнее, моросил мелкий дождь.

Неожиданно поскользнувшись, казалось бы на ровном месте, маркиз съехал

куда-то вниз. Ноги, а затем живот и грудь, стали погружаться во что-то

вязкое, липкое и зловонное. Бешено работая руками, Ла Трек попытался

выбраться из этой гадости, вцепившись пальцами в покатый берег, изо всех сил

дернулся вверх. Но тут пальцы соскользнули, потеряв опору, маркиз с головой

погрузился в мерзкую жижу. Едва не захлебнувшись, маркиз вынырнул и

закричал, взывая о помощи. Он даже не осознавал, что этим губит себя, страх

утонуть в этой зловонной яме был сильнее. После долгих усилий, маркизу

удалось вновь приблизиться к краю ямы, ухватиться за него, находясь в

положении неустойчивого равновесия так, что на поверхности торчала только

голова. Наученный горьким опытом, Ла Трек больше не делал попыток выбраться

самостоятельно, лишь взывал о помощи. Услышав вопли маркиза, к яме, освещая

путь фонарями, подошли несколько человек: четверо из городского караула и

трое из крепости. Унтер-офицер узнал маркиза, скорее по голосу, чем в

лицо, которое толстым слоем покрывала липучая мерзость. Все это он нашел

весьма забавным и дружно расхохотался, караульные его поддержали. Маркиз

истерично требовал, чтобы его немедленно вытащили, людей наверху это

рассмешило еще больше. Под общий вдохновенный хохот присутствующих

унтер-офицер помочился на голову маркиза…

Маркиз плакал от унижения, смерть была бы как избавление, но он даже не

пошевелился, продолжая судорожно держаться за скользкий край ямы. Что может

быть гаже, чем утонуть в дерьме?!

Вдоволь повеселившись, унтер-офицер ушел, оставив солдат сторожить маркиза,

продолжавшего сидеть в смрадной яме. Мог бы и не оставлять, куда бы он

делся?..

Наступило утро, город ожил. Известие о том, что ночью, впотьмах, в яму,

куда стекаются все городские нечистоты, угодил беглый узник, да еще и

маркиз, вызвало нездоровый интерес у обывателей городка. Люди толпами

ходили смотреть на это чудо, в самом деле, не каждый же день маркизы в

дерьме тонут. Некоторые сорванцы-мальчишки, подзадоривая друг друга, кидали

в голову маркиза камушки, палки, лошадиный помет и другие, не очень тяжелые

предметы, солдат лениво их отгонял… Женщины, удовлетворив свой

любопытство, морща носики, тотчас же уходили; вонь вокруг ямы стояла

невыносимая, мужчины задерживались дольше. Закрыв глаза, маркиз,

превозмогая боль уставших мышц, с трудом удерживался на поверхности.

«Только бы удержаться, не соскользнуть вниз, не захлебнуться в этом дерьме,

когда-нибудь это ведь должно кончиться!» — больше маркиз ни о чем не

думал, и хорошо что не думал, а то наверняка бы сошел с ума…

Из смрадной ямы Ла Трека извлекли только к полудню. Вначале солдаты бросили

жребий, и двое несчастливчиков, проклиная судьбу, раздевшись, вытащили

обессиленного маркиза, тут же его всего связали и, взвалив на крестьянскую

повозку, отвезли в крепость. В крепости маркиза, стараясь прикасаться к

нему как можно меньше, связанного по рукам и ногам, бросили умирать в

подземную камеру, сырую и темную. К этому времени он впал в состояние

прострации, потому и был на удивление спокоен. С маркизом поступили

сурово, но этого вполне следовало ожидать. Двоих солдат при побеге он убил

на месте, третьего смертельно ранил. Бог с ними, с солдатами, солдатская

жизнь стоит недорого, но маркиз вдобавок к этому тяжело ранил двух офицеров

— лейтенанта Граузи, человека, которого не очень-то и любили, зато второй

раненый офицер — комендант крепости и командир гарнизона, пользовался

заслуженным уважением. Маркиз Ла Трек был преступником, убийцей, слишком

беспокойным узником, и чем быстрее он сдохнет, тем будет лучше…

Ночью скончался комендант крепости, это печальное событие обернулось для

маркиза некоторой пользой, может быть, даже спасло ему жизнь. Останься

комендант жив, его бы попросту тихо уморили жаждой и голодом. Теперь же

маркиз Ла Трек стал важным государственным преступником, просто так от него

не отделаться, его следует беречь, о нем будет доложено королю, и сам

король решит его участь… Его повесят по приказу самого короля!

Король сильно разгневался, узнав о гибели коменданта и прочих недостойных

выходках маркиза. Ла Трека подвело собственное нетерпение, он погубил себя

в тот момент, когда обстоятельства при дворе стали складываться в его

пользу. Для принцессы Амелии наконец-то нашлась подходящая партия. Путем

настойчивых дипломатических усилий овдовевший царь одного восточного

государства, польстившись на выгодные условия, согласился взять ее в жены.

Друзья и родственники маркиза, между тем, неустанно хлопотали в его

пользу. В беседе с одним из них король великодушно намекнул, что судьба

маркиза тоже очень волнует его, он непременно разберется во всем, и

возможно даже в ближайшее время, ну скажем, после отъезда принцессы

Амелии… Теперь, после побега маркиза, об этом не могло быть и речи.

Однако, как скор этот молодчик, побыл в тюрьме чуть больше года и уже

свободы захотел. Бунтарь и вольнодумец! Из таких как он, выходят опасные

мятежники и заговорщики, дай им только волю… Король был очень разгневан

на маркиза.

Неизвестно, почему Ла Трека все-таки не повесили, хотя должны были

повесить. Может, король, терзаемый тайными укорами совести, просто не

решился казнить его, или, как сплетничают придворные шептуны, принцесса

Амелия на коленях вымолила у брата помилование для возлюбленного, но это

маловероятно…

Каземат, куда поместили несчастного маркиза, был подобен колодцу. Келья

трех метров длиной и двух с половиной метров шириной, высотой в восемь

метров. Маленькое окно у самого потолка было заделано двумя частыми

металлическими решетками с толстыми прутьями. С наружной стороны окно

упиралось прямо в землю, так что света оно давало не много. Проходом

в каземат служил люк в потолке, который запирался массивной, обитой

металлическим листом, дубовой крышкой. Попасть в каземат можно было на

сбитой из бревен площадке, поднимаемой и опускаемой на цепях с помощью

системы блоков. Площадка могла взять зараз двух и даже трех человек. Это

была самая ужасная и недоступная для побега камера во всей крепости.

Прежнего узника, который томился там два года, одного мелкопоместного

дворянина, безбожника и чернокнижника, в срочном порядке перевели в другую

камеру. Он рыдал от счастья…

Наутро, после смерти коменданта, вылив на маркиза три ведра холодной воды,

так как он был весь в липкой мерзости, и прикасаться к нему в таком виде

просто никто не захотел, Ла Трека развязали. Кузнец приковал громадными

ржавыми цепями его ноги к кольцу, вделанному в стену. Потом толстым

железным обручем окружил талию маркиза, прикрепил к нему цепь, имевшую на

конце стальную полосу почти полуметровой длины, к полосе были

прикованы руки узника. Маркиз к этому часу находился в состоянии между жизнью и

смертью. Тело, связанное почти сутки веревками, затекло, конечности

онемели, незначительные ссадины и царапины, полученные в стычке с охраной

и потом, когда он впотьмах блуждал по лесу, стали гноиться. Маркиза

лихорадило, физические и душевные силы были полностью истощены, Ла Трек

бредил, в бреду он умолял всевышнего ниспослать ему смерть…

К вечеру, вконец измучившись, Ла Трек забылся тяжелым сном,

проснулся на рассвете. Было темно, окно наверху блекло мерцало. Несмотря на

боль во всем теле и тяжесть в голове, маркиз почувствовал себя значительно

лучше. Во рту было сухо, невыносимо хотелось пить. Маркиз попробовал встать

на ноги, это ему удалось, он даже сделал шаг в сторону. Нога опрокинула

что-то мокрое — кувшин с водой. Ла Трек поднял его и жадно стал пить,

большая часть воды пролилась, но и того, что осталось, было вполне

достаточно, чтобы утолить жажду. Рядом с кувшином лежал хлеб, твердый и

какой-то шероховатый, как напильник. Ла Трек ощупью отыскал его, он хотел,

очень хотел найти какую-нибудь пищу… Хлеб был горький и отвратительный на

вкус, маркиз, полный презрения к себе и к этому хлебу, съел его. Весь, до

единой крошки. Потом он завыл, протяжно и тоскливо, как это делают обычно

волки, глядя на луну. Маркиз выл в сторону окна…

Через неделю из столицы в крепость прибыл новый комендант, худой,

низкорослый, лысеющий человек в годах. Новый комендант никогда не улыбался.

Глаза у нового коменданта были подобны поздней осени, хмурые, усталые с

какой-то неудовлетворенной ностальгией, словно они когда-то увидели то, на

что смотреть не следовало… Так часто бывает у маленьких человечков,

начинающих с самых низов и благодаря послушанию, упорству и усердию

достигших некоторого положения. Карабкаясь наверх, они словно что-то теряют,

невосполнимо и безвозвратно. В общем-то, это свойственно всем, но у людей

дородных и высоких внешне это почти не проявляется… Новый комендант имел

четкое предписание от короля относительно судьбы маркиза Ла Трека:

преступнику в наказание даровать жизнь.

«Смерть?! Это слишком пошло, — полушутя, полусерьезно изрек король. — Я

тут придумал одну штуку…»

Тогда никто из царедворцев не понял, что имеет в виду король, однако

приученные к угодничеству и лести, все послушно закивали…

Смирившись с судьбой, Ла Трек лениво дремал, ожидая свой участи. Он даже

был доволен, что так или иначе все это скоро кончится, неопределенность

была куда тягостней. Охранник, приносивший раз в день воду и черствый хлеб,

сообщил, что комендант крепости скончался. Надеяться было не на что, может

оно и к лучшему, так спокойней. Маркиз сожалел о том, что комендант погиб,

но что поделать, если так сложились обстоятельства, никто в этом не

виноват… Люк в потолке открылся, в каземат спустились двое: офицер и

солдат с заступом и лопатой. Размостив с помощью заступа треугольный

участок от камней, устилавших пол, солдат взялся за лопату и принялся рыть

яму, офицер, подсвечивая фонарем, за ним присматривал. Ла Трек приоткрыл

глаза. Он будет погребен здесь? Казнь состоится сегодня? Хорошо бы.

Интересно, его расстреляют или все же предпочтут повесить? Впрочем, какая

разница? Он на все согласен, пусть даже закопают живьем в эту могилу, лишь

бы побыстрее… Ла Трек снова погрузился в ленивую дремоту…

Когда солдат закончил свою работу, в каземат спустился еще один солдат,

вдвоем они перетащили с бревенчатой площадки надгробную плиту и приставили

ее к стене. Не проронив за все это время ни звука, похоронная команда

удалилась…

Их было пятеро, все старшие офицеры; столпившись в тесной камере, они

стояли за спиной щуплого маленького человека в чине полковника, нового

коменданта крепости. Ла Треку было приказано встать. Новый комендант

крепости, стоявший к маркизу ближе всех, монотонно говорил:

«Король повелевает бунтовщика и убийцу Адольфа Ла Трека, лишив дворянского

звания, приговорить к пожизненному заключению, дабы здесь, в этой келье, в

цепях и оковах, лишенный возможности слышать голоса людские, видеть лик

человеческий, во мраке и посте осознал он зло, совершенное им, и раскаялся.

А после смерти бренные останки преступника похоронить здесь же, посему при

жизни его вырыть могилу и установить на ней надгробную плиту, дабы созерцая

это, он не тешил себя надеждой…»

Прежде чем уйти, новый комендант, пристально посмотрев в остекленевшие

глаза Ла Трека, сказал:

— Надпись на плите сочинил сам король, очень поучительно.

В голосе нового коменданта слышалась печаль, словно он, завидуя, заранее

сожалел о том, что на его могиле не будет надписи, придуманной самим

королем…

К надгробной плите поднесли фонарь. Внизу было высечено имя Ла Трека,

поверх имени череп со скрещенными под ним костями, а в самом верху

короткое четверостишье, прижизненное послание-эпитафия. Ла Треку было не до

всего этого, скорее автоматически, чем осознанно, он прочитал:

«Здесь ты умрешь

И оставишь прах.

Пока живешь,

Время — твой враг.»

Комендант, побывавший в каземате Ла Трека, распорядился постелить

туда новую солому, и впредь через каждые полгода ее менять, чтобы она не

успевала сгнить. По воскресеньям давать узнику, кроме положенных хлеба и

воды, горячую похлебку, а к зиме выдавать шерстяное одеяло. Не из

милосердия, просто новый комендант подумал, что король будет недоволен,

если заключенный умрет слишком быстро…

На прощание, перед тем как отступиться, навсегда стереть его в своей памяти,

судьба обрушила на голову Ла Трека новую серию несчастий. Предатель Граузи,

несмотря на очень серьезное ранение, выкарабкался, подлец; но это так,

досадно и не более…

Спустя два месяца на дуэли погиб единственный брат Ла Трека, через неделю,

не выдержав потрясения, умерла мать. Все наследство перешло к родственнику,

в прошлом человеку весьма достойному, но который в сложившихся

обстоятельствах почел приговор Ла Трека себе за благо. Ла Трек лишился

всего: свободы, титула, семьи, состояния, последней надежды на помощь

извне. У него осталась только жизнь, жизнь, которую он ненавидел…

Ночью Ла Трек пытался покончить с собой. Цепями он стал душить себя, но у

него ничего не получилось. Теряя силы, руки опускали цепи, и легкие, помимо

воли, жадно вдыхали воздух. Вконец отчаявшись, Ла Трек оттолкнувшись,

ударился головой о стену. Но в самый последний момент его будто кто

удержал, сжавшись, тело непроизвольно отпрянуло назад… Он даже не потерял

сознание, из раны на лбу по лицу потекла кровь. От боли и жалости к себе Ла

Трек зарыдал. За что?! За что такие муки?! Он не заслужил их! Смерть, и та

по сравнению с ними кажется великой наградой. Он хочет, хочет умереть, но

лишен даже этого! Будь она проклята, эта жизнь! Тело, собственное тело,

отказывается повиноваться…

Ла Трек поклялся, что больше никогда не прикоснется к воде и пище, он

умрет, пусть это будет не сразу, но он все же умрет, он заставит тело

умереть…

После приговора, питье и пищу в каземат Ла Треку спускали на площадке раз

в два дня, по утрам. Заключенный сам должен был подходить и забирать все,

возвращая пустую посуду и горшок с нечистотами, если, конечно, на то имелась

надобность. Надзиратель при этом был обязан хранить молчание. Новый

комендант, опасаясь каких бы то ни было случайностей, решил свести сношения

узника с внешним миром к минимуму.

В первый раз Ла Трек отказался от воды и хлеба с высоко поднятой головой,

он гордился собой. Тюремный служащий, чтобы привлечь его внимание, стал

стучать, Ла Трек даже и бровью не повел. Во второй раз, на третий день

после клятвы, Ла Треку понадобилось все свое мужество, чтобы отказаться.

Соблазн был так велик, что пришлось, стиснув зубы, отвернуться… На

четвертый день и утро пятого дня Ла Трек за глоток воды был готов продать

душу дьяволу. Плоть поглотила дух и разум, плоть требовала положенного ей

тюремного рациона. Утро пятого дня прошло в ожидании, Ла Трек ни о чем не

думал, кроме как о жажде, удовлетворение которой превратилось в смысл

существования… Еще был голод, но жажда была сильнее, Ла Трек даже не

заострял на этом внимания, великодушно решил, что лишь только напьется, а

есть не будет. Пятый день был субботним днем, ну а поскольку следующая

кормежка приходилась на понедельник, положенная воскресная похлебка была

выдана авансом — в субботу. Ла Трек пил долго и жадно, прямо у подъемной

площадки, даже не удосужился отойти. Потом он посмотрел на хлеб и похлебку,

на вид хлеб казался мягким, от похлебки шел пар… Жажда была насыщена,

голод вышел на первый план. Ла Трек забрал все: остатки воды, хлеб,

похлебку; когда он случайно посмотрел наверх, ему показалось, что

надзиратель как-то странно оскалился, с издевкой что ли, словно хотел

выразить ему свое презрение. Но в полумраке это могло и показаться, или

может, просто игра теней… Ла Трек не стал задумываться над этим, легкая

досада почти сразу же улетучилась.

Ла Трек с удовольствием поел, хлеб действительно оказался мягким, а в

похлебке, помимо капусты и картофеля, плавало несколько кусочков сала.

Наслаждаясь сытостью, он, вытянувшись, лежал на спине, пока сон не сморил

его. Проснувшись, Ла Трек с ужасом осознал, что тело опять подвело,

обмануло, победило его. Тело упорно не желало умирать, оно хотело жить,

даже здесь, в этом каменном склепе, где жизнь была невыносимой. Ла Трек в

ярости разбил кувшин, опрокинул гадкую лохань, сжав кулаки, стал зло

стучать в стену, что-то дико кричал в истерике, требуя казни, ругался,

проклинал, угрожал… Никто ему не ответил, его не слышали и не хотели

слышать, лишь собственный голос, отражаясь, эхом вторил… Тогда он стал

умолять, но и это не помогло, мольбы перешли в стоны — тихие и

безнадежные… И тут Ла Трек вдруг вспомнил, как однажды, проснувшись на

рассвете, он взвыл, и ему стало чуть легче, по крайней мере на то время,

пока он выл…

Еще много раз впоследствии постом и отчаяньем пытался Ла Трек умертвить

свое тело, но так и не смог. Постоянная вражда духа и тела делала

существование узника еще более ужасным и утомительным. Победив душу, плоть

успокаивалась, а разгневанная душа принималась ей мстить. В неудержимой

ненависти к своему телу, не желавшему выпускать его из этого замкнутого

пространства, Ла Трек причинял телу боль, наносил синяки и ссадины. Порой

объединившись, они рыдали вместе — душа и тело…

Так продолжалось несколько месяцев, возможно в конце концов бог сжалился

бы и послал несчастному узнику смерть или безумие, но… Однажды, в

припадке ярости, Ла Трек неосознано желая освободиться от опостылевших

оков, резко дернул правую руку, содрал кожу, почти изувечил кисть, но она

прошла сквозь кольцо. Успокоившись, Ла Трек, все помыслы которого были

направлены на самоубийство, стал думать, как это может помочь ему достичь

заветной цели. Но толком так ничего и не придумал, вот если полностью

освободиться от оков… А почему бы и нет?! Кольцо на левой руке сидело

плотнее, однако Ла Трек не сдался. Свободной правой рукой с помощью

стальной полосы он выковырнул из пола булыжник и стал им стачивать заклепку

на левом кольце. Он неустанно трудился день, вечер и ночь, почти сутки, к

утру головка заклепки была стерта, вытащив стержень, Ла Трек,

поднатужившись, разжал кольцо. Левая рука освободилась, оковы пали к ногам.

Ла Трек был почти счастлив, руки были послушны, он мог скрестить их,

соединив пальцы в замок, ощупать запястья… Чтобы до конца поверить во все

это, Ла Трек сделал непристойный жест, ударив ребром ладони по сжатой в

кулак руке. Незамысловатый вульгарный выпад привел его в восторг, смеясь,

он стал аплодировать самому себе, раньше он тоже не мог сделать это, а

теперь аплодировал… Ла Трек аплодировал волшебству, случившемуся с ним,

ведь это просто чудо, что правая рука каким-то непостижимым образом

оказалась свободной от оков. Господь увидел его страдания и сжалился над

ним! Господь помогает ему, богу угодно, чтобы его душа вознеслась к нему…

Так, в порыве радости грезил Ла Трек; на самом деле никакого чуда не было,

безрезультатно пытаясь уморить тело, Ла Трек сильно похудел за эти месяцы,

усохли и руки; правое кольцо оказалось чуть просторней, чем следовало,

немного повезло и не более…

Радость прошла, как только Ла Трек вспомнил, что в любой момент люк в

потолке может открыться и в камеру заглянет надзиратель. Он всегда это

делает, когда спускает хлеб и воду. Ла Трек стал лихорадочно просовывать

обратно руки в кольца. Левая кисть прошла легко, но правая, израненная,

распухла. Ла Трек попытался силой протащить ее, но лишь заплакал от боли.

Он в панике бросился стачивать заклепку, однако вскоре оставил эту

бесполезную затею, было ясно, что не успеет. Приставив камень на место, Ла

Трек постарался рассуждать здраво. Можно будет лечь так, чтобы надзиратель

ничего не заметил, жаль, что сейчас лето, и одеяло у него отобрали, но

ничего страшного, он зароет свободную руку в солому, да и фонарь, которым

пользуется надзиратель, почти ничего внизу не освещает. Он не будет

вставать, и тюремный служитель решит, что это очередная голодовка, немного

подождет и уйдет. Ла Трек рассуждал верно, тюремный служака наверняка

поступил бы так… Но Ла Трек, наученный прежними досадными случайностями,

больше не доверял судьбе, не мог же он знать, что она от него отказалась?!

Поэтому, стиснув зубы, Ла Трек, собрав все силы и стойкость, которые у него

только были, а может быть, даже часть из них взял у дьявола взаймы, рывком

вогнал руку в кольцо и потерял сознание.

Очнулся он от стука, тюремный служитель проверял, мертв Ла Трек или только

спит. Превозмогая боль, Ла Трек заставил себя подняться, подошел к

площадке, забрал хлеб и воду, даже не забыл отдать пустой кувшин из-под

воды и поганую лохань… Сейчас он уже не хотел есть, почти не испытывал

жажды, но ему было необходимо подкрепить силы, оковы ждали его…

Ла Трек провозился с оковами довольно долго, он потерял счет времени, но

если дни становятся короче, а ночи длинней, значит, наступает осень. Это

было не просто, перепилить камнем заклепки и раздвинуть кольца. Особенно

много усилий понадобилось, чтобы освободить ноги. Работа была нудная и

утомительная, Ла Трек с несвойственным ему терпением и упорством исполнял

ее. Цель утешала, хотелось быстрее достичь ее… Однако, панически боясь

разоблачения, работал Ла Трек весьма осторожно; мысль о том, что он может

потерять даже то немногое, что имеет, не давала покоя. И спал он очень

плохо, постоянно снились какие-то ужасные кошмары, кошмары были разные, но

конец был у них один и тот же. Убегая, он проваливался куда-то в темноту,

падал, дна не было, ему было страшно, он вопил… Страх заставлял ум Ла

Трека изощрятся, спиливая заклепки, он тщательно собирал металлическую

пыль, смешивал ее с хлебом, и делал из получившейся замазки фальшивые

головки: зрительно подмена почти не отличалась от оригинала.

Это очень ему помогло, когда однажды утром в каземат поменять солому

спустились два солдата и офицер. Этим офицером был доносчик Граузи. Негодяй

не только полностью оправился к тому времени, но еще и получил повышение по

службе. Граузи был нахально любопытен, всюду совал свой нос, постоял у могилы

Ла Трека, высморкался в нее; прочитал эпитафию на надгробном камне, судя по

всему, остался доволен. Потом ему вздумалось осмотреть оковы… Ла Трек к

тому времени завершил свой кропотливый труд и жаждал воспользоваться его

результатами, уже даже зная в деталях, как он покончит с собой. Для этого

придется сточить еще две заклепки, чтобы отсоединить кольца от стальной

полосы, он сделает это в самый последний момент. Стальную полосу вгонит между

двумя кирпичами, прямо над могилой. Разодрав на полосы одеяло, а к зиме ему

должны будут выдать одеяло, совьет веревку, привяжет ее к полосе и повесится.

Ла Трек опасался, что ког�%B