ВЗГЛЯД ИЗ-ПОД КОЛПАКА

ГЛАВА ВТОРАЯ

*

Наш герцог,  несмотря на свой титул,  большой добряк и рубаха-парень, если

этот эпитет вообще применим к людям такого сана. Он чем-то напоминает мне

бакалейщика Михеля, державшего лавку возле рыночной площади. У него такое

же одутловатое лицо с двойным подбородком и такими же пятнами румянца,

увесистый, словно бурдюк вина, живот, саженный рост и громоподобный голос.

Раскаты смеха герцога (когда он весел) разносятся по всему дворцу; герцог

говорлив, легок на подъем, беспечен. Его походка стремительна. Обладая

тучной комплекцией, Людвиг-Вильгельм, как истый холерик, весьма подвижен,

при этом он страстный поклонник парфорсной охоты и пива. Пожалуй, если бы

жил в наши дни Питер Пауэл Рубенс, то лучшей натуры для своего Вакха он бы

не сыскал. Я так и вижу грузную, рыхловатую фигуру нашего герцога в

окружении соблазнительных вакханок. Перед ними стол ломится от яств:

розовые ломти семги, балык, поджаренный ромштекс, итальянский пармезан, на

десерт — имбирные бисквиты и, конечно, пиво! Герцог знает в нем толк.

За беседой у камина или где-нибудь у костра, на котором поджаривается

свежедобытая дичь, он может пить его без меры. Однажды на спор герцог выдул

целый бочонок пива, потом, как ни в чем не бывало, вскочил в седло и вместе

с ловчими и доезжачим отправился травить зайца.

Герцог прекрасный наездник. Когда он несется на полном скаку, охваченный

азартом погони, им можно залюбоваться. Этакий Левиафан, могучий и

неудержимый; кавалькада придворных и слуг едва поспевает за ним.

Правда, страсть герцога к псовой охоте наносит немалый ущерб окрестным

крестьянским полям, посевы которых безжалостно вытаптываются. Но кто станет

печься о бедном Клаусе или Фрице и его полуголодный детях среди всей этой

разряженной и сибаритствующей знати? Им ли забивать головы таким сущим

вздором?..

А герцог неутомим, его вулканический темперамент жаждет все новых и новых

впечатлений. Охота, обеды, балы, театр… и вновь охота… Корабль

государства, между тем, плывет сам собой. Поразительно! Но у его кормила

никого нет! Канцлер, который призван вершить государственные дела, просто

плут и пройдоха. Его рвение показное, плоды деятельности — никчемны, ибо в

узеньком его умишки едва ли копошится хоть одно здравая мысль. Вот он, Ганс

фон-Вольф, начальник канцелярии, хранитель печати и т.д. и т.п. Вся

мудрость сего государственного мужа заключена в расчетах обыкновенного

лабазника-спекулянта, который озабочен прежде всего собственной выгодой.

Общественное дело, долг, совесть для него не стоят и плевка. Да и вообще,

применимы ли эти понятия в отношении канцлера? Я не знаю. Этот сухонький,

ледящий старичок, жующий «жвачку» ежедневных докладов герцогу (который в

них никогда не вникает), вызывает зевоту и какую-то злую тоску. Зато в

вопросах личного обогащения канцлер обнаруживает незаурядные способности, а

его предприимчивость просто обескураживает. Удивительно, но Ганс фон-Вольф

ухитряется украсть, кажется, всюду, где только можно. При этом свои делишки

он обделывает так ловко, что все остается шито-крыто. Все знают, что он

запускает руку в казну государства, но поймать его с поличным никому не

удавалось. Впрочем, кто станет заниматься этим всерьез? Каждый озабочен

своими мелкими узкокорыстными интересами, исходя из который быть с

канцлером на дружеской ноге выгоднее, чем портить с ним отношения.

Воистину, в нашем мире выразить презрение к таким людям, как Ганс

фон-Вольф, может лишь… дурак.

Как-то раз я разыграл такой спектакль: в присутствии герцога и его

великосветского окружения я напустил на себя маску страха, зажав обеими

руками свой единственный нагрудный карман и стал раскидывать глазами во все

стороны, словно чего-то опасаясь.

— Что случилось, дружище?.. Почему ты дрожишь, как осиновый лист? — спросил

герцог, пребывая в самом благодушном послеобеденном настроении.

— Ой боюсь, папашка, ой боюсь! — запричитал я плаксивым голосом, стараясь

привлечь всеобщее внимание.

— Чего же ты боишься?

— Боюсь, папашка, боюсь за свой карман…

— Но почему?.. Объясни нам, пожалуйста.

— Видишь ли, папашка, — ответил я, — мой карман, это единственное место,

куда не влезла рука нашего канцлера… (В толпе присутствующих раздались

короткие смешки)… И вот я, словно непорочная девственница, которая

страшится того часа, когда ей придется в конце концов распроститься со

своей невинностью. Надо было видеть лицо канцлера! Его дряблые щеки

побелели как мел, а глаза вылезли из орбит; смех сорвал с этого негодяя

личину высокомерия и чванства, и перед всеми предстало жалкое и ничтожное

существо. Но поделом вору и мука! После этой истории канцлер стал моим

заклятым врагом. Я знаю, что он не упустит возможности расквитаться со мной

при первом удобном случае. О, с каким удовольствием он распял бы меня на

кресте или заточил в подземелье, обрекая на медленную смерть! Но покуда

герцог благоволит ко мне, опасаться нечего. Я — «вещь» из обихода

Людвига-Вильгельма (причем крайне необходимая), и покуситься на мою жизнь

никто не осмелится. Впрочем, моим врагам (а, помимо канцлера, их у меня не

мало) ничего не стоит прибегнуть и к более изощренным способам мести. Были

бы деньги! А человек в один миг может просто исчезнуть, будто его и не

было, и никто о нем уже никогда не услышит.

— Вы, мой друг, поостереглись бы, — советует по-дружески доктор Блюм. —

Слишком влиятельные особы имеют на вас зуб. И тут даже покровительство

герцога не поможет…

Что ж, он прав. Но я не испытываю страха. Не знаю почему… Быть может это

безрассудство зарвавшегося наглеца или человека, давно потерявшего почву

под ногами? А может это просто… стыд? Да, да — стыд. Ведь стыдно бояться

людей, которых презираешь. Вот они, все передо мной как на ладошке…

Герцогиня Амалия, свекровь, ненавидит, кажется, весь свет. Ее постоянное

брюзжание по любому поводу может вывести из себя кого угодно. По-моему,

даже мыши, которых во дворце несть числа, избегают покоев герцогини, словно

под ее кроватью засела дюжина котов. Страдая мигренью и несварением

желудка, Амалия изливает злобу на все и вся. И только мое тихое пение и

игра на клавикорде успокаивают расшатавшиеся нервы грозной старухи.

Герцогиня Шарлотта, жена Людвига-Вильгельма, в молодости пережила бурный

роман с каким-то ландграфом. Теперь она усердно наставляет рога мужу,

который искренно верит в ее благочестие. Сначала Шарлотта трепала юбки с

министром фон-Кванцем, затем воспылала любовью к маршалу графу Фердинанду

фон-Бергману. (Этот маршал не выиграл ни одного сражения, а взлет его

карьеры начался с расстрела картечью бунтующей толпы городских апашей.) В

душе пышнотелой, экзальтированной и недалекой герцогини Шарлотты пылает

костер неутоленной любви, и его жар привлекает ловеласов всех мастей. Я сам

видел. как спальню герцогини тайком навещал паж. И если бы маршал застал

его (мальчишку!) на месте «преступления», не сносить бы ему головы. А

герцогине как с гуся вода! Удивительно, но эта избалованная. изнеженная

женщина чувствует себя в любовных интрижках также уверенно, как паук в

собственной паутине.

Должен отметить, что в наших дворцовых «пенатах» уж так повелось: если не

бал — то охота, если не охота — то бал, а в перерывах все предаются…

разврату. Почетная дама ублажает герцога, который ужасно боится ревности

супруги, граф Бергман «обхаживает» герцогиню, фрейлины распределены между

придворными, слово по номерам, а время от времени происходит «торжественная

смена караула». Блеск! Ночью галереи и пристройки дворца наполняют шарканье

ног и глухое перешептывание, ночью жизнь не замирает! Зато на следующий

день — до двенадцати часов! — все спят беспробудно…

Принцесса Александрина, красивая и надменная гордячка, по темпераменту в

мать. Но, кажется, в альковных похождениях она давно перещеголяла

герцогиню. Связь принцессы с гофмаршалом, а затем с камер-юнкером

фон-Гайером стала притчей во языцах. Однажды принцессу увидел сын

саксонского курфюрста и… воспламенился любовью. Его настойчивые ухаживания

не остались в туне, и, кажется, дело идет к свадьбе.Однако трудно сказать,

кто в конце концов перетянет — этот отпрыск владетельного дома или…

камер-юнкер, который не собирается сдавать своих позиций.

Когда все условия для удовлетворения плотских желаний на лицо, наступает

угроза пресыщения. Скука — вот страшный и незваный гость дворцовых покоев,

она может свести с ума, и ей безразлично кто ты — гофмейстер, канцлер или

сам герцог. Но для борьбы со скукой «в арсенале» у нас имеется надежный и

испытанный метод, который никогда еще не подводил, — это масонство.

Конечно, вазбургское общество занимает не религиозно-этическая суть этой

организации, а ее таинственный флер, — маскарад. О, какие возможности

открываются тут для новых — острейших! — ощущений и переживаний! А тяга

человека ко всему необычному и жутковатому не нова. Увлекаясь масонскими

«ритуальными играми» наши «вольные каменщики» не прочь запустить свои

щупальца и подальше, настолько прельщает их власть, а перспективы тайной

организации будоражат воображение. Но достанет ил у них решимости, усердия

и здорового честолюбия для реального действия, а не игры в него? Едва ли.

Они слишком энертны, слишком развращены, чтобы оставаться на мертвой точке.

Все они, в общем, бездарны, а мир их духовных запросов ничтожно узок, и я,

обреченный судьбою жить среди них, порой сатанею от злобы и негодования.

Почему все так устроено? Кто тому виной?.. Ведь я лучше, чище, выше их

всех, у меня есть талант, который бродит во мне, как хорошая закваска. Но

истина в том, что я, со своим умом, тщеславием и необузданной гордыней

нахожусь на самом низу «пирамиды жизни», что положение мое в десятки раз

хуже положения раба-негра, работающего на плантациях, ибо его греет надежда

когда-нибудь скинуть свои оковы и обрести свободу. Мои же оковы одеты самой

природой, и носить мне их до гробовой доски… Согласитесь, с таким камнем

на сердце трудно жить, ибо трудно уйти от соблазна покончить однажды с

собою счеты. Но все же есть утешение и для таких монстров, как я. Ведь

существуют вещи, которыми обделить нельзя, как нельзя отнять солнце,

воздух, небо, природу, ибо это отпущено на всех. Да и я не такой уж

мизантроп, как может показаться. И мое сердце вовсе не иссохло, чтобы

утратить способность любить.

Да, я люблю… Я люблю свою страну, хотя, по правде, ее не существует

вовсе. Священная Римская империя германских наций формально объединяет

около трехсот крупных и мелких духовных и светских княжеств, множество

вольных городов и самостоятельных рыцарских владений. У нас говорят, что в

Германии государств столько, сколько дней в году. Раздробленная страна

сродни солдату, у которого ампутировали ноги; ее величие — мыльный пузырь.

Что может быть больнее и оскорбительнее для чувства патриота? Сознание

своего бессилия что-либо изменить, становится горьким укором совести.

Германия усеяна таможнями и бесчисленными пограничными заставами, за

которыми (как у христа за пазухой) сидят и правят удельные князьки. Спеси,

чванства и амбиций при их дворах хоть отбавляй, а за свои сословные

привилегии они будут стоять насмерть.

Именно в этой чересполосице княжеств, по соседству с Прусским королевством,

и затерялось крохотное герцогство со столицей городом Вазбургом.

Я люблю свой родной город, извилистый рисунок его старинных улиц,

готическую строгость линий его храмов и дворцов. Меня волнуют и покоряют

предрассветные краски Вазбурга, когда на фоне светлеющего неба проступает

абрис островерхих кровель, причудливых флюгеров, шпилей и высоких

дымоходов. Я живо откликаюсь на городскую сутолоку каким-то бодрым,

«полетным» состоянием духа. Ремесленники и крестьяне, сборщики налогов и

трактирщики… старый бюргер, сидящий возле своего магазинчика, — я знаю

этих людей. Среди них мне всегда хорошо, и я спешу хоть на часок вырваться

к ним из-под «давящих» сводов герцогского замка.

Я люблю вечерами проводить время за трактирным столиком, прислушиваясь к

досужим сплетням завсегдатаев. Плащ с капюшоном надежно скрывает мою

внешность от любопытных глаз.

Я люблю беседовать с доктором Блюмом, чей изящный и тонкий ум всегда

вызывает у меня восхищение…

Я люблю родную природу, ее скупую, сдержанную красоту, ее холмистый

ландшафт, ее стремительные реки, голубые озера, обильные дичью леса, над

которыми вздымаются на граните утесов величественные замки, веющие из

темноты бойниц тайной и вековой древностью…

Я люблю одиночество, в котором черпаю заряд душевных сил для каждого нового

дня…

Я люблю «дурман» свежескошенной травы; люблю восход и закат…

Наконец, я просто люблю жизнь… и еще много-много чего другого…

*

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *