ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ПОСЛЕДНЯЯ

Теперь уже все в прошлом. И есть только настоящее: это утро — хмурое и

промозглое, эти окна — немые и слепые, этот город — исподволь блуждающий и

наполняющийся звуками, и эти люди, в которых я верю безгранично!

Я чувствую, что чья-то невидимая воля подводит меня к последней черте. И

странная перемежающаяся душевная «смесь» какой-то сначала скребущей тоски,

потом ожидания и, наконец, полнейшего счастья охватывает меня. Счастья? Я

не оговорился?.. Нет, нет… Ничем иным и нельзя назвать это состояние

легкости и свободы и какой-то внутренней силы, дающей уверенность и

согласие с самим собой. Никогда прежде я не испытывал ничего подобного… А

все-таки странная штука жизнь! Долгие годы я метался как слепой щенок,

терялся на перепутьях, «разбивал в кровь лицо», пока не определили для себя

наивысшую ценность и смысл. И — о, парадокс! — этим смыслом оказалась…

смерть!.. Смешно. Правда? Но, наверное, слишком гнусна и бездарна жизнь,

если смерть в конце концов берет над ней верх. Впрочем, не стоит обижать

этим саму смерть. Может быть, смерть есть не что иное, как перемена места?

«Ну что же, к этой перемене надо подойти с чистой совестью и с «открытым

забралом».

Нет, я не лукавлю, господа. Да и можно ли это делать перед самим собой, да

еще на пороге самой «перемены».

Итак, теперь уже все в прошлом. И есть только настоящее…

Длинный рукав улицы прямой стрелой соединял лве баррикады, и там, впереди,

уже валил, клубясь, черный дым. Хлопали выстрелы. Одновременно нарастающий,

какой-то непрерывный и низкий до баса, гул стелился над землей, наползая на

близстоящие в оцепенении дома, на баррикаду. Казалось, в этом гуле слух

различал вопли раненых, ржание коней, лязг оружия, скрежет зубов… Было

странно и немного жутковато от того, что где-то там Это уже началось, уже

застилал кому-то глаза пороховой дым и в опьяненном исступлении кто-то уже

кидался на штык.

Но здесь, у нас, было тихо. Здесь не просвистела еще пуля и не прозвучал

голос команды; не было слышно даже человеческой речи — все молчали. Было

нелепое ощущение покинутости, словно о нас позабыли и оставили не у дел. Мы

только ждали — молча и напряженно. Когда же, наконец? Когда?..

Визгливо пропело ядро, буравя воздух, с треском плюхнулось в брусчатку

мостовой, — вот и первый «визит». Словно стакан ядреного искристого вина

взбодрил застоявщуюся в жилах кровь — все воспрянули духом, зашевелились.

Что там у Клауса? Почему нет ничего от Раунбаха? И когда же все-таки

появится неприятель?..

Я обошел баррикаду. Люди улыбались мне. Я улыбался им. Я не увидел ни

одного потерянного лица, ни одного отведенного взгляда, лишь ощущал

исходящую ото всех какую-то стойкую волну зудящего нетерпения, решимости и

воли. Мы ждали… ждали…

Прошло еще пять минут, потом еще… Господи! Как томительно тянется

время!.. Но что же там у Клауса? И почему все-таки молчит Раунбах?..

И вдруг!.. Взметнулся огонь — чудовищный взрыв на наших глазах разметал

первый фланг укреплений Раунбаха, вслед за чем, словно синяя сыпь,

появились мундиры французских конскриптов.

Дыхание перехватило. Никто не проронил ни слова. Наверное, в подобном же

шоке пребывали жители деревни Помпеи, когда над сопкой Везувия вырос

гигантский столб огня и пепла. Тишина этой страшной минуты была

пронзительной. Но когда с чутким надрывом ухнуло внезапно орудие (там, у

них!), в ответ ему с еще большим надрывом десятки глоток исторгли победное

«ура». Нет, они не погибли! Они сражаются! Мы ликовали, точно дети,

охваченные неистовым порывом радости. Но у многих на глазах при этом были

слезы…

Напряжение боя возрастало. Все это чувствовали скорее интуитивно, ведь

никто не сделал еще и выстрела. Мы ждали, ждали, ждали…

* * *

Клаус был жив. Он прислал адъютанта, который пройдя через ад, буквально

дополз до нашей баррикады. Это был молоденький паренек-карлик, с

забинтованной наспех кровоточащей головой. На его бледном, как береста

лице, алел свежий ожог.

— Ваше величество… Ваше величество, — твердил он как заклинание,

задыхаясь, — нужна помощь… Там… Там… Они не пройдут… не пройдут…

Он упал. Я склонился над ним, приподнял его голову.

— Что с Клаусом? Каковы потери?..

— Генрих мертв. Его разорвало на части… Клаус ждет помощи… Он

надеется… — едва прошелестев губами паренек, и вновь потерял сознание.

Теперь почти все было ясно. Я передал раненого на руки подоспевшим

фельдшерам, а сам, вместе с Робертом, занялся отбором двадцати человек

— волонтеров, для того чтобы немедля бросить их в бой.

— Я ничего не приказываю тебе, Роберт, — сказал я напоследок, положа обе

руки ему на плечи. — Я знаю, ты сделаешь все, что в твоих силах. Но прошу

тебя — будь осмотрительней!..

— Ваше величество, — пролепетал он тряским голосом и тут же осекся, не в

состоянии скрыть нахлынувшего на него волнения. Мы обнялись, точно братья

— щека к щеке. Но надо спешить. Пора, пора!.. Вперед же, мой верный Роберт! И

да поможет тебе бог!..

И вновь потянулись долгие изнурительные минуты ожидания. Ожидания и

неизвестности — что же там? И когда же наконец?..

Несколько раз а непосредственной близости от баррикады появлялись

неприятельские фланкеры. Они были малочисленны, а их беспорядочная ружейная

пальба не могла причинить нам никакого урона. Ответным огнем мы дважды

обращали их в бегство, но из всего этого я понял , что оборона Раунбаха

прорвана, и если старик еще и держится, то конец его близок и неизбежен.

Теперь и нам ждать осталось не долго…

И вот через полчаса после ухода Роберта с волонтерами случилось это

страшное. Два ядра, одно за другим, словно «врылись» в бруствер баррикады,

увеча людей, разбивая в щепки укрепления. От мощного взрыва заложило уши.

Точно былинку меня подкинуло волной, а затем с размаху шваркнуло о

мостовую. Сознание заволокло черной мглой. Когда очнулся, то первое что

почувствовал, был хруст собственных зубов, выбитых при ударе, голова

разламывалась от боли и мутило так, словно внутренности выворачивало

наизнанку… Кто-то помогал мне подняться. Прямо у моих ног медленно

растекалась вширь маслянистая темно-бурая лужа-кровь! Не хотелось смотреть

в ту сторону, но краем глаз я все-таки различил в бесформенном

нагромождении — ошметки разодранного человеческого тела…

Сначала мне показалось, что взрыв уничтожил абсолютно все и всех. Левое

крыло баррикады отсутствовало напрочь, и эту брешь уже ничем нельзя было

прикрыть. Кроме того, разгорался сильный пожар, который в несколько минут

грозил объять пламенем оставшуюся часть укреплений. Потери среди людей были

огромные. Но оценивать сложившуюся ситуацию уже не было времени.

— Французы! — этот возглас, похожий на вопль, отодвинул все посторонние

мысли. Задыхаясь от едкого дыма, я кое-как взобрался по осыпающейся

баррикаде на фас. Рядом со мной несколько человек в каком-то умоисступлении

вели борьбу с огнем, словно сейчас для них ничего важнее не было. А в это

время лавина французских драгун в трескучем грохоте неслась на баррикаду.

От тяжелого топота копыт дрожала земля.

— Картечью! Картечью!.. — закричал я импульсивно, и сразу все, что еще было

живо вокруг меня, задвигалось, замелькало…

— Заряды!.. Готовьсь!..

Движения канониров казались чертовски медлительными и думалось, будто стена

атаки вот-вот «опрокинет» баррикаду. Скорее же!

Из жерла пушки брызнул огонь-залп!.. Когда дым от выстрелов рассеялся, все

увидели, как на мостовой в каких-то неестественных уродливых позах корчатся

животные и люди. Странный крик (это кричала раненная лошадь) на мгновение

перекрыл все остальные звуки, и я почему-то позабыв обо всем, начал

высматривать эту подбитую лошадь.

Между тем атака продолжалась с неменьшей яростью. Словно и не было никакого

залпа и не было убитых и раненых, оказавшихся под копытами следов несущейся

кавалерии.

Второй выстрел картечью «проредил» атакующую массу с той же

немилосердностью. Но наше время — увы! — подходило к концу. Штурм был

неизбежен.

И вот неприятельская конница, галопируя, начала врываться в ту брешь в

баррикаде, которая образовалась в результате взрыва. Я видел, как из

клубящейся завесы дыма выскакивают на полном скаку французские драгуны.

Казалось, будто они возникают из самого огня. И это зрелище было, пожалуй,

самым сильным за все время боя…

Над самым моими ухом взвизгнула пуля, минуя меня. Я обнажил шпагу и, вращая

ею над головой, стремительно скатился вниз, туда, где расходилась тупая,

беспощадная резня… Взмах! Блеснула сталь — французский клинок едва не

рассек меня надвое. Я ловко увернулся и, ничего не видя перед собой, ткнул

куда-то наугад острие шпаги…

Началась свалка. Все запестрело вокруг: оскаленные, брызжущие пеной

лошадиные морды, перекошенные в крике лица дерущихся, длинные драгунские

конские хвосты… Казалось, все сплелось в тугой клубок и нельзя уже было

разобрать: где неприятели, где свои, где земля, а где небо…

Кто-то из защитников сражался рядом со мной (я ощущал плечом это

соседство), прикрывая меня в минуты серьезной опасности. Я так и не успел

узнать имя своего доблестного телохранителя, ибо его скосил выстрел,

произведенный в упор.

«Бедняга», — только и успел подумать я, как мою руку пронзила жгучая боль и

одновременно сильный удар обрушил меня на землю. Смерть только взглянула

мне в лицо. Спала каска, в которой увязла сабля драгунского офицера. Его

вздыбленная лошадь била в воздухе копытами и, казалось, она вот-вот

превратит меня в лепешку. На какое-то короткое время я утратил способность

двигаться — перед моими глазами расплывались круги… Но затем правой

(здоровой) рукой я отбросил в сторону обломанную шпагу и рывком выдернул

из-за пояса пистолет. Поздно!.. С хрустом ломая мои кривые кости, что-то

тяжелое и неотвратимое обрушилось на мой горб, и, задыхаясь от бессилия и

боли, я почувствовал, как сознание уходит от меня — стремительно. Я еще

сопротивлялся, пытался вырваться, но свет, какого-то зловеще-кровавого

оттенка, в последний раз блеснул в моих зрачках, блеснул и… погас. Потом

была только тьма…

* * *

Я очнулся. Надо мной плыли низкие рваные тучи. В лицо секло мелким осенним

дождем. Я жив… Я все-таки жив…

Набежала и сдавила горло удушьем нестерпимая физическая боль. Господи! Что

же со мной?.. Я приподнялся на локтях и вновь повалился навзничь. Левая

рука была пробита пулей, а ноги — мои несчастные ноги! — оказались

придавленными крупом убитой лошади. Вокруг в пепле и смраде угасающего огня

бугрилось трупами поле битвы. В двух шагах от меня раскинул руки, словно

обнимая землю жарким объятьем, тот самый драгунский офицер. Было тихо…

Неужели я один? Неужели больше никто не уцелел?..

С криком и кровью, точно под пыткой, я вырывал свое измочаленное тело

из-под груза мертвой лошади. Я терял сознание и вновь, заливаясь слезами от

лютой озлобленности на собственное бессилие, принимался за свое. Господи! Я

еще жив?.. Наконец я высвободился. Мне показалось, будто я выкарабкался из

самой могилы, словно не все было мною досказано на этом свете и не все

доведено до конца. Но что же еще, Господи, что?..

Идти я не мог. Моим раздробленным ногам была уже не под силу тяжесть моего

горба. Но я еще мог ползти! Извиваясь, точно червь, подтягиваясь на

пальцах, я карабкался по обугленным «останкам» баррикады туда, где над

разметанными телами перебитой прислуги точно монумент, высилась громада

единственной нашей пушки. На верх! На верх!..

Не знаю, что движило мной; наверное, это был какой-то инстинкт боя, еще не

угасший во мне окончательно. Видимо, его могла заглушить только смерть. Но

она — подлая! — не торопилась это сделать…

И вот я у цели. Я лежал возле лафета орудия, и в моем тускневшем и снова

вспыхивающем сознании проносились обрывки воспоминаний. Казалось, я

медленно засыпаю…

Словно в дымке я видел приближающиеся силуэты солдат — в красных шароварах

и высоких медвежьих шапках. Они выступали как-то вяло и неспешно, точно

фланируя. Французы!.. О, как уверены они в том, что с нами покончено раз и

навсегда, что и не было этой маленькой неприятности, этой глупой досады! Но

— черт возьми! — я еще жив! И в моей руке зажженный фитиль, и жерло пушки

(я чувствую) «взбухло» от забитого в него и готового к взрыву металла. Нет,

я еще не все довел до конца!.. Господи!.. Господи!.. Я верую — да, верую!

— в твою справедливость! И эта справедливость в самую отчаянную и самую

высокую минуту моей жизни укрепляет мой дух. Она убеждает меня во что бы то

ни стало стоять до конца. Биться! Вгрызаясь в эту землю, в эту жизнь (будь

она неладна!), а эту кровь. Пусть я «мотылек». Но я дышу, я живу, я

люблю… Люблю Каролину, это небо, этот осенний терпкий воздух, эту жизнь,

хоть будь она неладна!.. Но близок, близок мой последний час. Смерть уже

дышит мне в затылок. Но что я вынес из этой жизни? Что главного и

ценного?.. Да, да! Не надо бояться выглядеть смешным! Колпак дурака — это

не самое страшное клеймо в жизни. В конце концов есть вещи куда

постыднее… Ах, как горько умирать! Ведь я еще так молод, и так много во

мне нерастраченных сил и желаний! Как много я недоглядел, недоузнал,

недочитал… А так бы хотелось… Но нет, нет, пусть не думает она,

курносая, что я трушу. Черта с два тебе! Свое я сделал. Я успел и мне не

страшно. А потому я смотрю смерти в глаза не бледнея. Вот он я — весь перед

тобой! Я иду к тебе — встречай!.. Но что-то еще давит грудь. Да, да,

последнее воспоминание — оно уже со мной, навсегда, и его не отнять.

Каролина, прощай, прощай… И здравствуй, смерть…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *