ВОЙНА

ГЛАВА ПЯТАЯ

*

Все началось пять лет назад. И это начало вызвало восторг, удивление,

страх, растерянность, ожидание, надежду… Никто не мог предположить, чем

обернутся идеи свободы, провозглашенные столь вдохновенно и яростно.

Революция во Франции. Она оказалась справедливым возмездием за века

беспросветного рабства. «Люди рождаются и остаются свободными и равными в

правах» — гласила Декларация прав человека и гражданина. И — о, боже! — с

какой надеждой и радостью прислушивались многие (очень многие!) к далекой

канонаде, которая казалась тогда прекрасней самой прекрасной музыки.

Еще многое было не ясным… Клопшток писал стихи в честь падения Бастилии,

Бетховен посвящал симфонию Бонапарту, революции сочувствовал Шиллер…

Тогда еще он, гроза и жупел царствующих домов, не выступил с печально

знаменитой фразой: «У политики нет сердца, а есть только голова». И даже

распоряжаясь в Европе, как в своей вотчине, для многих он, Бонапарт,

оставался носителем идей свободы и гражданского равенства, — идей,

разрушающих деспотию.

Да, с первого взгляда все выглядело именно так. Признаться, и я попал под

обаяние его личности. Он казался мне мессией, избавителем человечества. Но

— увы! — это только с «казового конца». Чем глубже втягивалась Европа в

пучину войн, чем больше лилось крови, — тем быстрее наступало протрезвление

во многих горячих умах.Люди видели, что идеи свободы на их глазах

превращаются в оковы рабства. А их кумир, их бог сеет кругом только лишь

смерть и разрушение. И люди менялись. Их «ломка» была болезненной.

Некоторые пытались прятать головы в песок, искать оправданий там, где их не

могло быть.

В мае 1804 года Наполеон принял титул императора, с идеями республики было

покончено раз и навсегда. Теперь уже все сомнения отпали. В качествах

личности Наполеона-политика и диктатора все явственнее проступали черты

агрессора…

В 1806 году Наполеон из оккупированных немецких княжеств на правом берегу

Рейна образовал Рейнский союз. Герцог Людвиг-Вильгельм Эейсен-Вазбургский,

как союзник Пруссии, отверг предложение примкнуть к Рейнской конфедерации,

тем самым оказался втянутым в сложное политическое противостояние. В

воздухе запахло скорой и неизбежной войной…

Уже после краха, когда все стало необратимым, я много думал — почему это

произошло? События, по своей стремительности и нарастающей силе, напоминали

обвал. Уже задолго был слышен его трескучий, распевный гул и было видно

направление удара стихии, но ни у кого не достало ни ума, ни сил

предотвратить эту беду. Почему?.. Ведь было время! Однако, ни армия, ни

гарнизоны крепостей не услышали того приказа, за которым бы стояли воля,

расчет, тактический ум, напор. Вместо этого — расплывчатость и

бестолковщина. Было стыдно сознавать, что в военных кругах Вазбурга, в

генералитете царят «шапкозакидательские» настроения, что патриотический

подъем, замешанный на каком-то квасном патриотизме, не имеет под собой

опоры в реальном действии и ограничивается лишь пустопорожней болтовней.

Это был хаос всеобщего ликования в предвкушении великой победы. При этом

разгул хищничества и казнокрадства а интендантском ведомстве не сократился

ни на йоту!

И канцлер, и маршал фон-Бергман наперебой уверяли герцога в том, что у

Наполеона нет ни малейшего шанса, что он — безумец! — добровольно кладет

голову под топор прусского оружия. До сих пор ему везло на полях сражений

лишь потому, что «гениальные» прусские генералы «не принимали его

всерьез».(!)

Такие аргументы могли усыпить только Людвига-Вильгельма. Но, казалось, шоры

были на глазах у всех!

Национально-патриотический подъем среди населения подпитывался всякими

вздорными слухами и пропагандистскими «вывертами». Невежественных крестьян

запугивали тем, что Наполеон — это людоед, питающийся человеческим мясом,

особенно предпочитающий грудных детей. Пасторы в церквах Вазбурга и в

провинции ручались за деятельную поддержку Господа Бога. Прихожанам упорно

вдалбливалась мысль о скорой и легкой победе. Это был какой-то всеобщий

психоз! Все в один голос трубили о войне, о необходимости проучить

узурпатора и никто ничего не делал. Никто не отдавал себе отчета в

серьезной опасности, нависшей над страной. Именно поэтому начало войны

произвело впечатление холодного отрезвляющего душа.

8 октября 1806 года Наполеон отдал приказ о вторжении в Саксонию, союзную с

Пруссией, и его армия тремя колоннами стала переходить границу. Уже на

следующий день при Шлице при первом столкновении был разбит прусский отряд.

А 10 октября под Заальфельдом маршал Ланн нанес поражение войску принца

Людвига. Пруссаки бежали, сам принц был заколот штыком. Берлинский двор и

верные ему княжеские дворы (в том числе и Вазбургский) пребывали в

состоянии шока.

14 октября под Иенной Наполеон внезапно атаковал князя Гогенлоэ и обратил в

бегство часть его армии; одновременно маршал Даву разгромил герцога

Брауншвейгского близ Ауэрштеда. Так в двух сражениях был решен исход всей

компании. Дорога на Берлин оказалась открытой. Это был конец.

Паника, самая постыдная, самая беспросветная, началась при дворце герцога

Людвига-Вильгельма. Со скоростью пожара она охватывала все больший круг

людей. И в скором времени, овладев офицерским корпусом с солдатами,

перекинулась на горожан и жителей окрестных сел. Люди в спешном порядке

покидали свои дома. Вазбург стал полниться слухами, которые лишь подливали

масла в огонь. Говорили, что в каком-то городе, оказавшем посильное

сопротивление французам, Наполеон приказал расстрелять несколько сот

пленных; что такая-то крепость, не выбросившая белый флаг, была взорвана

вместе с гарнизоном и буквально стерта с лица земли. Говорили и о многих

других зловещих фактах, и уже никто не заикался о намерении дать бой

французам. Разгром пруссаков под Иенной и Ауэрштедтом напрочь отбил охоту у

наших горе-вояк мериться силами с Наполеоном. Началась агония Вазбургского

двора.

Передо мной предстала картина всеобщего разложения и повальной трусости. Я

видел сотни экипажей, груженных ?важами ощетиненных коробками из-под дамских

шляпок; я видел всполошенные лица придворных, обеспокоенных своим личным

имуществом; я видел множество пар глаз, в которых отражалось только одно:

«Французы у нашего порога!»

На улицах города творилось что-то невообразимое. Деморализованная солдатня,

без страха перед шпицрутенами, громила питейные заведения. Началась

вакханалия грабежа и насилия. Несчастные бюргеры, защищая свое добро,

хватались за кочерги и палки. Гремели выстрелы. Так, еще не услышав поступи

французских конскриптов, улицы столицы оросились кровью.

Бесчинства продолжались всю ночь и все утро, и только у двум часам

пополудня Вазбург затих, словно вымер. Ни в центре, ни на окраинах нельзя

было встретить ни души. Даже бродячие кошки и собаки, промышлявшие на

помойках, куда-то подевались. Было тихо до жути. И только сквозной ветер

гулял по подворотням и теребил кучи брошенного мусора…

*

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *