ОДНА ДОВОЛЬНО-ТАКИ ГРУСТНАЯ ИСТОРИЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

*

Какая-то дальняя и совсем уж чахлая ветвь рода герцогини Амалии произвела

на свет сироту. Это была девочка, которая не успела сделать и первых

самостоятельных шагов, как уже над ее головкой сгустились тучи. Куда ее

пристроить? И кто согласится взять ее на попечение?..

Так уж вышло, что ребенка долго, боясь обузы, передавали из рук в руки,

покуда, наконец, некий «благодетель» не протежировал его герцогине. Выбор

был далеко не блестящий, ибо старуха имела скверный характер, любила

самодурствовать, но… Располагая самым обширным во дворце штатом фрейлин

(от скуки что ли!), она решилась на красивый жест и взяла

сироту-родственницу под свое крыло.

Звали девочку Каролиной. Это был болезненно худой и нескладный подросток, с

опухшими от слез глазами. Ночью в осеннюю распутицу ее привезли в большой

черной карете, заляпанной грязью, скрипучей, как рассохшийся паркет, и

отвели в левое крыло дворца, туда, где безраздельно властвовала

герцогиня-мать. И тогда перед сироткой открылся «затхлый», скупой, и совсем

не выразительный мир. Массивные зеркала, в тяжелой золотой оправе, отражали

мелькание серых и словно восковых лиц.

Как-то раз вечером, успокоив расшатанные нервы герцогини Амалии игрою на

клавикорде, я возвращался к себе в комнату и где-то поблизости услышал

чей-то надрывный плач. Я поспешил на его звук и отыскал девочку: забившись

в глубокую нишу, она рыдала, размазывая слезы по щекам.

— Ты чего ревешь? — спросил я, пытаясь заглянуть ей под ресницы. Помню, что

так поразило меня в ее глазах — это выражение подавленности и страха, но в

то же мгновение в них что-то дернулось и переменилось. Моя уродливая

внешность и мой наряд (начиная от колпака с бубенчиками и кончая загнутыми

кверху носками тяжелых здоровенных башмаков) произвели на девочку сильное

впечатление. На несколько секунд душившие ее слезы уступили место детскому

любопытству и удивлению. «Тебя кто-то обидел?» — вновь спросил я. Девочка

резко опустила глаза, тряхнула кудряшками и, покусывая пухлые губки, едва

выдавила: «Нет…» — «Нет? Тогда в чем же дело?.. А-а, должно быть, ты

новенькая? То-то я не встречал тебя прежде… Ну, разумеется, трудно

привыкать к новой обстановке, не так ли?» Девочка вновь мотнула головой

— нет, всхлипнула, сотрясаясь всем своим щупленьким, тщедушным тельцем. И

тут я все понял. Герцогиня Амалия — она!.. Грубый нрав старухи и ее жестокие

привычки могли испортить жизнь кому угодно. С годами, нажив кучу болячек,

которые лишь подлили масла в огонь, Амалия остервенилась вконец.

Доставалось всем — и прислуге, и фрейлинам. И что тут было ожидать бедной и

никому не нужной сиротке? Да, так оно и было.

Я постарался утешить девочку как мог. И тут (не знаю почему) взбрело мне в

голову изобразить старую герцогиню так, как я умел это делать, шаржирую ее

голос и манеру говорить. При этом я дико, как и она, выпучивал глаза,

пыхтел и раздувал щеки.

Когда я проделывал эту штуку, девочка сидела тихо и смирно, и только брови

ее ужасно поднялись, а нижняя губка — смешно отвисла. И вдруг девочка

взорвалась смехом, взорвалась так неожиданно и громко, словно внутри нее

хлопнула петарда. Из глаз ее брызнули вновь слезы, но уже совсем другие. Я

не мог не заразиться ее искренним и неуемным весельем. И мы вместе дали

волю своим чувствам, так что люстра венецианского стекла, висевшая над

нами, долго еще откликалась на наш гомерический смех…

— Каролина, — сказала девочка, — меня зовут Каролина… А вас?..

Так мы и познакомились. С того самого вечера между нами завязалась тесная

дружба. И в этом не было ничего необычного. Каролина тянулась ко мне в

поисках того, чего была лишена, в чем остро нуждалась, а нуждалась она в

человеческом участии и любви. Я понимал это и пытался помочь ей как умел.

Но что это было с моей стороны? То ли народившееся в свой срок и требующее

выхода чувство отеческой заботы, — то чувство, которое не суждено мне

испытать по отношению к собственному ребенку? То ли нечто другое

— «глубинное», «нутряное», и совсем уж непонятное, — я не знаю. Но мне

доставляло настоящую радость общение с девочкой и те маленькие секреты и

привычки, которые мы усвоили себе. У нас не было тайн и недомолвок, и не

было дня, чтобы мы за массой хлопот и суетливых обязанностей забывали друг

о друге. Я любил пробираться незамеченным ни для кого в спальню Каролины и

убаюкивать ее сказками, а поутру осыпать ее свежими цветами, еще хранящими

луговой аромат. Я любил покупать у лотошников и дарить девочке «глупые

безделушки», те, которые в детстве кажутся дороже самых дорогих сокровищ…

Да, так было… Шут и сирота. В этих судьбах, согласитесь, есть что-то

общее, что взаимно притягивает, а именно — одиночество. Наверное, именно

он, одиночество, среди оголтелого и «чадного» придворного мира связало нас

так крепко. Быть может, в чуже это выглядело наивно и смешно. Этакая

сентиментальная история придворного шута, в котором проснулся родительский

инстинкт. Но мне ли, шуту, бояться выглядеть смешным? И все же в людях

хранится много зависти и зла, а посему я избегал огласки. И мне, надо

признать, довольно-таки долго удавалось скрыть свою привязанность к девочке

от постороннего внимания.

Шло время… Мне было тридцать пять, когда Каролина вступила в возраст

самой очаровательной молодости, когда ей исполнилось семнадцать. На глазах

всех угловатый подросток превратился в прекрасную стройную девушку, чья

красота обещала развиться в женскую — еще более пленительную и яркую. Ну

что ж, это было естественное превращение, но оно повергло меня в смятение и

ужас. В моих отношениях с Каролиной что-то произошло, что-то надломилось.

Уже не было той девочки, которая своим игривым щебетанием разглаживала

складки на моем лице, и не было цветов, которые я любовно раскладывал на

туалетном столике возле ее постели. Все изменилось. Но отчего? А оттого,

что одним прекрасным утром я возненавидел самого себя. Никогда раньше мой

горб, мое уродливое тело не становились помехой в моих отношениях с

Каролиной. Для нее всего этого как будто и не существовало. Да и сам я

никогда раньше не заострял бы внимания на своих физических недостатках,

если бы только не желал превратить свою жизнь в нестерпимую пытку. Но

теперь…теперь все изменилось. Тяжелым набалдашником трости я разбил

— вдребезги! — зеркало в своей комнате, без страха накликать беду. И она

пришла, то ли беда, то ли счастье, не знаю… Я полюбил… Я полюбил, как

любит слепой свет, а глухой — протяжные всплески моря; я полюбил, как любит

безногий быстрый ветряной бег, а безрукий — рукопашный бой. Я полюбил

Каролину. И все мучение, и все безумие этой страсти навалилось на меня

невыносимым бременем.

— Карл, что с тобой? — спрашивала меня Каролина. — У тебя такие печальные

глаза, и ты не пришел вчера, как всегда, пожелать мне доброй ночи. Разве

что-нибудь произошло?..

Да, произошло. Но эта тайна так и осталась для Каролины книгой за семью

печатями, тем более, что и ее жизнь (жизнь Каролины) почти одновременно с

моей озарилась вспышкой яркого и трагичного света… Тогда я еще пребывал в

неведении, занятый своими нелегкими думами. Я старался избегать Каролины,

опасаясь быть разоблаченным ею. Но я не мог не видеть ее хотя бы стороны. И

тогда я превращался в ее тень, я прятался за цоколи колонн, скрывался в

глубине ниш, мышью крался по лестничным маршам, и даже — о, безумие и стыд!

— припадал к замочным скважинам. Я догадывался, что исподволь начинаю

сходить с ума. Но сопротивляться или даже восставать против этого было выше

моих сил. Я осунулся, спал с лица, дошло до того, что доктор Блюм,

обеспокоенный моим состоянием, предложил осмотреть меня. , разумеется,

отказался:

— Благодарю вас, любезный доктор, — ответил я, — но мой недуг, увы, не из

области медицины…

Так продолжалось более полумесяца, и я, измотанный самим собой, все острее

чувствовал, что безнадежно повис в воздухе. И вот, наконец, все

разрешилось, но самым неожиданным образом…

В тот роковой вечер я разыскивал Каролину во дворцовом парке, возле

фонтана, в глубине густо заросшего трельяжа. Меня словно током обдало! Я

увидел (и узнал!) Фридриха фон-Штольца, офицера дворцовых гренадер.

Заключив Каролину в жаркие объятия, он шептал ей любовное признание,

целовал в губы и шею, и девушка, ничуть не смущаясь, отвечала ему

взаимностью. (!)

Я почувствовал, как почва уходит из-под моих ног…

О, какие шекспировские герои пробудились в моей груди!.. И боль, и стыд, и

ревность, и разочарование — все смешалось тогда. Но мне достало ума и сил

незаметно удалиться, вернее убежать, хотя убежать от самого себя еще никому

на свете не удавалось.

Я заперся в своей комнате. Я метался по ней, как затравленный зверь. О, я

хорошо знал Фридриха фон-Штольца, одного из самых легкомысленных и

оборотливых молодых людей, этаких парвеню, обивающих пороги сильных мира

сего. Для них не существует моральных запретов, если цель им кажется

вожделенной. А тут девочка, почти ребенок, цветок, который так легко

растоптать. Конечно, я был уверен, что для этого повесы Каролина всего лишь

очередная победа и только. Развратный, мелкий и ничтожный человек, он

словно змей-искуситель, который приполз из другого мира, чтобы завладеть

моей Каролиной. Но ведь она, наивная и доверчивая, могла полюбить его

искренне! И что ожидало ее в конце концов?..

Я должен был вмешаться во что бы то ни стало, я должен был расстроить игру,

которую цинично затеял этот фон-Штольц. Но прежде всего я должен был

раскрыть глаза Каролине, помочь ей разобраться в очевидном самообмане. Я не

мог откладывать это в долгий ящик, и тут, к счастью, случай сам представил

мне такую возможность.

Дело было так. Штольцу по долгу службы предстояло на какой-то срок отбыть в

одну из пограничных крепостей герцогства с важным поручением. К тому

времени его отношения с Каролиной несколько поостыли, что и следовало

ожидать от этого человека. И вот, предвидя грядущую разлуку, влюбленная

девушка пишет письмо Штольцу, в котором мягко упрекает его в невнимании к

ней. И это письмо должен был доставить ему не кто иной, как… я.

— Прости, Карл, что я не призналась тебе в этом сразу… Но я очень люблю

Фридриха, и не верю тем грязным сплетням, которые окружают его…

— Каролина, прошу, выслушай меня!..

— Нет, — перебила она, — не надо… Ведь мы друзья, Карл, не правда ли? А

друг не станет препятствовать другу в его счастии. А я… счастлива…

Я улыбнулся, но почувствовал, как на мои глаза набегают слезы и поспешно

отвернулся…

Нет, я ничего не сказал Каролине и ни от чего не предостерег ее. Как я мог

это сделать? Я видел взгляд Каролины, который не лгал, а я с своей

безграничной любви к ней не мог причинить ей страдания, даже ценою ее

спасения.

Я взял письмо и стал разыскивать Штольца. Уже изначально испытывая

неприязнь к этому человеку, я тем не менее подспудно надеялся на

предвзятость своих оценок. В конце концов, чему я противлюсь? И в чем смею

считать себя обманутым? Молодая, красивая фрейлина двора полюбила офицера,

тоже молодого и тоже красивого, и выбор этот был подсказан ей сердцем. И

тут уж ничего не изменить.

А я?.. Я слишком долго пребывал в плену иллюзий и теперь, в момент

«похмельного пробуждения» с мучительной болью должен вспомнить о своем

месте и своем предназначении…

*

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *