АБСОЛЮТНАЯ СВОБОДА

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

*

Я выбрался в город. Мне ничего не хотелось кроме как отыскать Штольца и

передать ему письмо. Я точно знал, что в купе с дружками офицерами с шумной

гопкомпанией он закатился в один из трактиров Вазбурга, где «прогудит»,

должно быть до утра. Но до утра я ждать не мог. Конечно, искать человека в

многотысячном городе — все равно что иголку в стоге сена. Однако,

оставаться во дворце в одиночку со своими мыслями было мне хуже всякого

наказания, и я, на свой страх и риск отправился в первый попавшийся

трактир. Штольца там, разумеется, не нашел. И все же мне повезло. Хозяин

трактира, узнав, кого я разыскиваю, посоветовал мне заглянуть в пивную

Шнейдера, что на западной окраине столицы. Это заведение слыло излюбленным

местом проведения всех офицерских оргий.

Я взял извозчика, и через час уже переступил порог пивной. Еще с улицы я

услышал осиплые пьяные голоса, звон бьющегося стекла (очевидно, бокалы),

что убедило меня в верности поиска.

Помещение пивной — полутемное, под приземистым потолком, с забранными

витыми решетками оконцами, — обдавало теплом и запахами жареной пищи.

Посетителей было немного. Основную группу составляли офицеры герцогской

гвардии, которые располагались в центре, за огромным дощатым столом,

уставленном грудой пустых и непочатых бутылок. Офицеры шумно галдели,

смеялись и бранились, и среди них я тут же увидел Штольца. Распаленный, с

растегнутым мундиром, он «гремел» кулаком по столу и что-то орал своему

соседу, но что, разобрать во всеобщем гвалте было невозможно. Офицеры были

крепко пьяны.

Я остановился в растерянности, не зная, что предпринять. Мне не хотелось

нарываться на грубость этой пьяной, «всклокоченной» массы, но как вырвать

их нее хоть на минуту, Штольца? Впрочем, способен ли он сам сейчас что-либо

соображать? Я не был в этом уверен. Прошло несколько минут. Я оставался в

нерешительности. Одна мысль, что все напрасно, и мне придется ни с чем

отправляться восвояси, повергла в уныние…

Хозяин пивной, весь в мыле, сбился с ног, стараясь «ублажить» офицерскую

попойку.

— О, герр Шенберг, как я счастлив вас видеть, — заегозил он возле меня,

щеря рот в подобострастной улыбке. Этот болван почему-то полагал, будто мое

присутствие избавит его пивную от погрома, который могли в любую минуту

учинить распоясавшиеся гуляки.

Откровенно, Штольц был мне противен. Я вспомнил подернутый слезами, чистый,

ангельский взор Каролины, ее жгучее признание, и почувствовал себя за нее

оскорбленным. Я отвернулся, до боли стиснув зубы и сжав кулаки, чтобы, чего

доброго, не выплеснуть свой гнев на это пьяную мразь, каким-нибудь колючим

и бьющим наповал словом. Мне было ужасно тяжело и гнусно не душе.

И тут-то как раз и появился Гарцман. Он приветливо потряс мне руку,

несмотря на мой угрюмый вид, и вежливо пригласил за свой столик.

Самуилу Гарцману было далеко за тридцать. Это был известный банкир,

твердый, прижимистый в деле, ловкий, которого я давно знал. Между нами

сложилось нечто вроде делового взаимовыгодного союза, впрочем, никак не

оговоренного, т.е. не скрепленного ни устным словом, ни письменным. Герцман

был заинтересован в дружеских отношениях со мной: через меня он имел связь

с герцогским двором, с его интригами, сплетнями, слухами, политическими

кознями и течениями. Все это, безусловно могло влиять на финансовую

деятельность молодого банкира, умеющего извлекать прибыль из чего угодно,

— даже из воздуха. Я же, в свою очередь не раз обращался к Гарцману за

деньгами для определенных целей, и он ссужал меня ими, не беря расписки и

никогда не упоминая о долге. Такое «негласное» сотрудничество вполне

устраивало нас обоих. Я снабжал Гарцмана информацией, не усматривая в этом

ничего крамольного, а он добросовестно раскрывал передо мной свой тугой

кошелек.

Встреча с Гарцманом в пивной оказалась как раз кстати: хотелось хоть как-то

отвлечься от своих горьких размышлений. К тому же я не терял еще надежды

выполнить-таки поручение Каролины, хотя и не знал, как это сделать.

Оставалось, однако, ждать. Быть может, обстоятельства в конце концов сами

подскажут выход. Поэтому я охотно откликнулся на предложение Гарцмана

выпить с ним по кружечке пива.

Мы сели за столик в смежном с главным залом помещении — небольшом, но

уютном, предоставленном в полное распоряжение богатого заказчика. Здесь

было удобно вести беседу, было не так шумно, а предупрежденный хозяин

обещал мне сообщить обо всем, что происходит за офицерским столом.

Я с удовольствием осушил кружку холодного пенящегося пива, и уже совсем,

кажется, успокоился. После нескольких, ничего не значащих фраз, Гарцман

сразу заговорил о политике. Впрочем, о чем еще можно было говорить в это

сложное для Европы время? Его живо интересовал вопрос: что думают во дворце

и в герцогском окружении о вероятности войны с Наполеоном?

Вначале я отвечал ему рассеянно, не переставая думать о своем. Но вскоре

беседа захватила меня.

— Вам не кажется, — спрашивал Гарцман, — что после смерти Фокса,

британского министра иностранных дел (это случилось совсем недавно — 13

сентября), война с Францией неизбежна?

— Боюсь, что это так… Однако самое ужасное то, — заметил я, — что ни от

нас с вами, ни от Людвига-Вильгельма это не зависит. Что же касается

прусского короля Фридриха-Вильгельма III, то он просто приперт к стене, у

него нет другого выхода. Если же Пруссия начнет войну, то нашему герцогу,

как союзнику прусского короля, придется разделить с ним всю тяжесть и

опасность войны с сильным и грозным противником.

— Но ведь это безумие! — воскликнул. — Неужели нет иного, кроме войны,

разрешение этого кризиса?

— Увы, ситуация, кажется, уже вышла из-под контроля. Когда один всеми

мерами стремится к войне, он своего рано или поздно добьется. К тому же в

пику трезвым политикам при дворе Фридриха-Вильгельма создалась партия (ее

глава — королева Луиза), которая ратует за начало военных действий против

Наполеона. У этой женщины, к несчастью, проглядывают замашки бравого

рубаки-кавалериста — ее так и тянет, очертя голову, бездумно ринуться в

бой, а там — куда кривая вывезет. Да, с такими «тычками» с бока

Фридриху-Вильгельму будет трудно не неломать дров…

— Вы совершенно правы, — согласился Гарцман, — если Пруссия вступит в

войну, она будет раздавлена в считанный срок.

— Позвольте, но я этого не говорил…

— И тем не менее, согласитесь, что это факт самого ближайшего будущего. У

Фридриха-Вильгельма и его генералов нет никаких шансов в борьбе с

Наполеоном!

— Я вижу, Гарцман, вы относитесь к числу его ревностных апологетов. Вы

этого не скрываете?

— Нисколько. Полководческий гений Наполеона достоен восхищения. А размах

его личности, как государственного и общественного деятеля, просто

поражает. Я убежден: Наполеон — выдающийся представитель нашей эпохи. Одно

то, что он сумел внушить страх всем монархическим домам Европы уже кое-что

значит…

— Да, кивнул я с некоторым раздражением, — с последним трудно не

согласиться. Убийца герцога Энгиенского, республиканский генерал, предавший

идеалы республики, император, с легким сердцем посылающий в «мясорубку»

войны все новые и новые человеческие жизни, не может не внушать страх.

Гарцман всплеснул руками.

— Поверьте, я не меньше вашего скорблю по поводу смерти герцога

Энгиенского, расстрелянного в Венсенском рву по приказу Наполеона. И мне не

безразличны судьбы солдат, складывающих головы на полях сражений. Но (он

пожал плечами) что поделать, в большой политике всегда много крови. К тому

же вам не безызвестно, что Наполеона вынудили поступить с герцогом таким

жестоким образом. Ведь французской полиции незадолго до этого удалось

раскрыть заговор, в котором прослеживалась рука Англии и Бурбонов.

— Значит, вы во всем оправдываете Наполеона? — спросил я.

— Более того, я бы счел за честь, служить под его началом.

— Но ведь это — измена!..

— Измена?.. — Гарцман криво ухмыльнулся. — Это вздор, придуманный

фанатиками и ханжами…

Он помолчал, отхлебнув пива, немного подумал, потом продолжил:

— Позвольте один пример из истории. Триста лет тому назад португальский

дворянин, тогда еще Фернан де Магельянш, капитан португальского флота,

бежал из своего отечества, дабы предложить свои услуги Карлу Пятому,

испанскому королю. Более того, он сообщил другому государству некоторые

морские тайны, а именно: передал в руки злейшему сопернику своего короля

«Острова пряностей». Но после этого Магеллан, уже под другим флагом,

совершает одно из величайший открытий в истории человечества. Он совершает

беспримерный подвиг. Его имя увековечено в пантеоне бессмертных. Его

легендарный образ покоряет воображение. И никому теперь, и вам в том числе,

не взбредет в голову обвинить его в предательстве. А, собственно, почему?

Да потому что он — герой. И это — его индульгенция… А все-таки, кто он на

самом деле: герой или изменник? Что тут важнее — риск, самопожертвование во

имя открытия, благами которого пользуется все человечество, либо верность

своему сюзерену и данной ему клятве? Что тут перевешивает — благо

человечества или верноподданическая мораль?.. А не кажется ли вам, что весь

прогресс, все движение человечества от дикости к гуманизму и просвещению

возможны лишь благодаря таким бунтарям, как скажем, Магеллан? — заключил

Гарцман и его маленькие серенькие глазки уставились на меня.

— Мне трудно спорить на исторические темы, — сказал я, — впрочем, кто

знает, как бы поступил Магеллан, если бы его отечеству угрожало вражеское

вторжение…

— Браво! — обрадовался вдруг Гарцман. — Брависсимо!!. Вы уже пытаетесь

искать для него оправдания. Это замечательно!..

Гарцман выпил немного, но его острые глазки лихорадочно поблескивали.

Сейчас он пребывал в прекрасном расположении духа и, видно по всему, ему

очень хотелось выговориться. Какая-то идея будоражила его, не давала покоя.

Обычно же он был более сдержан, и не позволял себе болтать лишнего.

Впрочем, со мною почти все бывали откровенны. Наверное, такое единодушное

доверие — еще одна из «привилегий» шута.

— Браво, браво! — не унимался Гарцман. — Хорошо, Пусть так. Оставим

ворошить историю… Я попытаюсь подойти к моей главной мысли с другого

конца… Ответьте мне: ради чего страдает и мучается от сотворения мира

человек? Чего жаждет он больше жизни своей? О чем мечтает?.. Как вы

думаете?.. Конечно, о свободе!.. Мой отец жил в одном из беднейший

кварталов города, он начинал с малого; всю свою жизнь откладывая в сундук

по грошику, копил деньги, отказывая себе во всем. О чем он мечтал? Ведь не

о деньгах, как таковых, а о свободе, которую они ему обеспечат. Он верил,

что они избавят его от жалкой участи пресмыкаться перед кем либо. Что

поделать, коль свобода в этом мире легко покупается и продается. Но свобода

— это самый притягательный и самый ценный товар в жизни, перед которым

любое золото — ничто, прах… Гений человеческий, его творческое горение,

жажда нового и прекрасного — ничто на возможно без свободы, но, отметьте,

без абсолютной свободы! Той свободы, которая разрушает любые преграды

человеческих предрассудков и предубеждений… Стремление к свободе, т.е.

уничтожение рабства, издревле заложено в человеке. Один древний

философ-киник Диоген из Синопа, кажется был первым, кто на вопрос, откуда

он родом и где его дом, ответил: «Я гражданин мира.» Быть может, в

несколько комичной форме эпатажа он восставал против своего положения раба

в том обществе. Но и сейчас любой философ, живущий на пример Диогена в

созданной им «бочке» своего мировосприятия, — уже космополит. Почему? Да

потому что знает — важнее всего свобода! Потому что антитеза свободе —

рабство. Рабство в любой его форме. В форме зависимости, например, от

традиций, национальных культур, идей патриотизма, от феодальной

мелкотравчатой удельности… Художник, музыкант, творящие свои

произведения, уверены, что они будут принадлежать всему миру. Для художника

не существует границ, и он живет там, где полнозвучнее и чище звучит его

лира.Так почему любой другой человек должен быть лишен такого права?

Человек не может и не должен принадлежать ни человеку, ни предрассудкам, им

созданным. Человек принадлежит всему миру, он — гражданин мира! И богу,

перед которым все равны… Действительно, христианское вероучение не

признает национальных различий. В лоно церкви когда-нибудь сольются все

народы и наступил великое братство… Но, впрочем, я знаю, вы — деист…

Хорошо, оставим религию, спустимся с небес на грешную землю. Но ответьте

мне, разве нынешняя революция во Франции, которой вы в душе симпатизируете,

не имеет в основании своей идеи — мысли и высказывания Руссо и Вольтера,

которые «сокрушали» все национальные границы? И они, эти далекие гуманисты,

на вопрос: кто они и откуда, подобно Диогену, отвечали: «Мы — граждане

мира!» И в их устах это звучало как вызов всякому угнетению и мракобесию…

Серые глазки Гарцмана хитровато сощурились:

— Я не слишком утомляю вас своей философией?..

— Нет, отчего же, — отозвался я, — мне очень интересно следить за ходом

ваших рассуждений. В них есть своя логика. Ну, хорошо, предположим, что

великое единение людей, братство, как вы говорите, состоялось. Но кто же и

как будет управлять этим расчищенным, безграничным пространством, этот

вавилонской башней, которую вы собираетесь возводить?

— В истории есть примеры идеального политического устройства общества,

представляющего собой конгломерат разных народов. Например, Римская

империя… В наше же время, по-моему, есть один человек, способный

воплотить идею «объединения» в реальность, — это император Наполеон.

Созданный под его протекторами Рейнский союз из разрозненных немецких

княжеств — яркое тому подтверждение. На наших глазах мечта всех немцев о

едином германском государстве приобретает осязаемые черты. Кто знает, может

быть Наполеону удастся осуществить то, что не удалось Александру

Македонскому, мечтавшему о братстве всех завоеванных им народов…

— Теперь мне все ясно, — сказал я… Действительно, теперь не трудно было

понять, к чему клонит в своих пространных и эклектичных рассуждениях Самуил

Гарцман, и чем на самом деле обернется его теория «абсолютной свободы». Не,

подумал я, не о свободе, как таковой, мечтал его отец, прославленный своей

скаредностью ростовщик, накопивший за свою никчемную жизнь миллионное

состояние. Он мечтал о власти, которую питают деньги. Власть, всеобъемлющая

и абсолютная, — вот то зло, для которого все эти, как говорит Гарцман,

предрассудки, т.е. национальная гордость, национальное самосознание и т.п.,

и есть камень приткновения. Да, именно власть — стержень всех его

демагогических потуг, а все остальное — ложь и лицемерие.

— Знаете что, Гарцман, — сказал я вслух, — ваши идеи вряд ли достучатся до

сердца простого человека, до какого-нибудь Михеля-стекольщика, который по

утрам в домах добропорядочных бюргеров вставляет стекла, битые в пьяном

угаре каким-нибудь Штольцем, или подобным ему. Этому бедному Михелю глубоко

безразлично, кто он — «гражданин мира» или нечто противоположное, ибо в том

разукрашенном вами мире будет опять тот же Штольц, который, напившись,

будет бить стекла, и тот же Михель-стекольщик, который будет их вставлять.

Ничего ведь не изменится. И в этой вашей империи участь таких как Михель

или таких как я будет та же самая, это участь — раба. А посему, извините, я

не могу с вами согласиться. Я верб в братство между равными, но не верю в

единение по чужеземным протекторатом. Мне нужна действительно абсолютная

свобода, а не свобода, пусть в широких, но отведенных кем-то пространствах.

— Но согласитесь, — воодушевился Гарцман, — что в мире всегда существовали

и будут существовать более сильные политические системы и народы, стоящие

на более высокой ступени развития. И не послужит ли во благо другим,

отсталым и диким, объединение под их покровительством?..

На этом наш спор оборвался — в дверную щель всунулась взъерошенная голова

трактирщика, красные от бессонья глаза его выразительно замигали. Я

заторопился. Гарцман с белозубой, во весь рот улыбкой, сцепил мою руку,

пробурчал что-то о приятном времяпровождении и желании вновь встретиться,

поспорить. Я кивнул довольно-таки сухо головой. Вышел…

В пивной стоял густой, размаривающий запах попойки. Офицеров осталось мало,

основная часть их отправилась в один из вазбургских борделей. Я увидел

Штольца. Покачиваясь, он шел в сопровождении прибывшего за ним курьера.

Непослушными пальцами Штольц пытался застегнуть тугой воротничок. Я

последовал за ними, нащупывая в свое кармане письмо Каролины.

У меня было странное состояние, какая-то болезненная смесь впечатлений,

словно от неудавшегося блюда, оставляющего горький привкус на языке. Здесь м

Каролина, и мои переживания, и Гарцман, и Наполеон… От всего этого

невольно шла кругом голова. Хотелось поскорее разделаться с поручением,

уехать отсюда, да и завалиться просто-напросто спать.

… На улице, уже занося ногу в стремя, Штольц, наконец, обратил не меня

внимание. Я поспешно сунул ему послание, добавив: «От одной известной вам

особы». Штольц на мгновение замер, пробурив меня взглядом своих

желтовато-карих отечных от попойки глаз, затем пихнул письмо за отворот

мундира и взобрался в седло. Он ничего не сказал, пришпорил коня и пустил

его во весь опор, наводя ужас на прохожих, которые шарахались из-под копыт

в подворотни и жались по стенам домов…

Прошло несколько недель, и я потерял из виду и Каролину и Штольца. Новые

события — грозные и сокрушающие — захватили меня. Но это уже другая

история…

*

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *