ШУТЫ ВСЕМ ГОВОРЯТ ТЫ

*

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Меня зовут Карл Шенберг… Впрочем, лишь узкий круг людей знает мое

настоящее имя. Для большинства я просто Дурак, или шут, как вам угодно. Да,

да я шут при дворе его светлости герцога Эйсен-Вазбургского и этим все

сказано. Ну, что ж, я не в обиде на судьбу, которую никто не выбирает, и

если одному на роду написано царствовать на троне, то другому выпадает

обрядиться в шутовской наряд. И тут уж — увы! — ничего не попишешь…

Однажды природа решила «разыграть шута горохового» (забавный каламбур!) и

вылепила меня. Не знаю, сколько времени ушло у нее на эту задачку, но

фантазия ее была неистощима. Судите сами. Ростом я — с воробьиный нос, зато

на закорках моих башней высится огромный горб, который в потемках сойдет,

пожалуй, за бычью голову. Это обстоятельство немаловажно для меня, ибо от

природы я тщедушен и легко подвержен насилию, но мой вид все-таки может

производить устрашающее действие. В наше неспокойное время каждый — увы!

— приспосабливается как умеет.

Ноги мои едва ли предназначены для перемещения человеческого тела, так как

ужасно коротки и кривы. Двигать на них так же трудно, как балансеру на

канате; до семи лет я ползал на четвереньках, не оставляя попыток

оторваться руками от земли, покуда весь в синяках и ссадинах не встал,

наконец, в полный рост. Во время этих бесконечных упражнений, которые я

проделывал с неослабным упорством, я повредил левую руку в локтевом

суставе, и теперь она плохо сгибается. Но правая хорошо развита, и при

необходимости может совладать даже с тяжелым кавалерийским клинком.

Двигаюсь я неслышной мягкой поступью (привычка, наработанная годами

придворной жизни), согнувшись в три погибели, что не удивительно при моей

тяжелой «ноше»; руки мои свисают ниже колен, а огромная клиновидная голова

лепится где-то на груди.

Моя наружность настолько омерзительна, что ее не обошел вниманием наш

придворный художник герр Кранц.

— Вы, мой друг, уникальный индивид, — как-то заметил он шутя. — В искусстве

я служу совершенной красоте и гармонии, но в жизни, как видно, встречаются

и образцы совершенного уродства. И то, и другое, достойно восхищения…

— С одной лишь оговоркой, герр Кранц, — ответствовал я. — что красоту

воспевают в звучных эклогах, а уродство награждают пинками в гузно и

затрещинами.

Художник запечатлел меня на холсте в масле, восседающим на ступеньках

герцогского трона. Я не мечтал о чести украшать своей персоной дворцовую

портретную галерею, так как напрочь лишен тщеславия. К тому в портрете явно

прослеживается второй план: мое соседство с троном и плутоватый взгляд,

которым отметила меня кисть художника, наводят на разного рода мысли, о чем

я и сообщил недалекому Кранцу. Не скажу, что с моей стороны в этом не было

подвоха, но Кранц пришел в ужас и поспешно затиснул портрет в темную

кладовую — с глаз подальше. Об этой истории я поведал своему давнему

приятелю доктору Блюму. Старик долго и взахлеб смеялся…

Но, простите, я уклонился в сторону…

Итак, я живу в городе Вазбурге, столице небольшого герцогства, граничащего

с Прусским королевством. Вазбургский дом широко известен в Европе не только

благодаря древности рода, но и своей обширной казне. Известно, что деньги в

политике играют главенствующую роль. Тонкая дипломатия, расчет и подкуп,

умение находить союзников, используя человеческие слабости, а именно

алчность, — в течение нескольких десятилетий избавляли земли Эйсена от

вражеских вторжений. «Голконда» Вазбургских владетелей не истощалась, хотя

жили тут на большую ногу — безоглядно! Так на постройку дворца

Людвига-Вильгельма ушло несколько сот тысяч талеров; сооружение уникальное,

блестящей архитектуры, а в его роскошных залах протекала не менее

роскошная придворная жизнь. Балы, торжественные приемы, обеды, рауты…

Все сверкает позолотой, столы изумляют обилием деликатесов и редкостных

вин. Присутствующие дамы словно соревнуются в богатстве своих украшений…

Торжественно и чинно выступает сама хозяйка, герцогиня Шарлотта, встречая

гостей, — какого-нибудь маркграфа с супругой. На герцогине серо-лиловое

левантиновое платье с шелковой бахромой, на поясе усыпанный бриллиантами

аграф, на голове черная бархатная шляпа с тюлевыми рюшами и пятью лиловыми

перьями.

Камер-лакей как-то уверял меня, что в гардеробе герцогини свыше тысячи

платьев, и я ему охотно верю.

Принцесса Александрина тоже не отстает от своей мамаши в изысканности

туалета, а в легкомыслии и расточительности даже превосходит ее.

Позванивают шпоры, стучат об пол низкие ташки кавалеристов, нежно тренькают

шпаги придворных, на хорах ударяет в смычки оркестр и все пускается в пляс.

Веселое житье!..

На фоне бесконечного «бала-маскарада» только я не меняю свой костюм. Порой

мне кажется, что из лона своей матери я выпал уже в двурогом колпаке с

бубенцами, которые так нежат слух полусумасшедшей старухе герцогине Амалии.

Даже ночью во время сна я не расстаюсь со своим нарядом, ибо герцог,

страдающий от обжорства и бессонницы, часто прибегает к моим услугам.

Пара-тройка свежих анекдотов из дворцовой жизни действуют на него

оздоровляюще.

Вместе с колпаком мой костюм достаточно традиционен: шею стягивает

накрахмаленный воротничок плиссе, чудовищных размеров; красно-синее трико

плотно облегает фигуру; есть еще туфли с длинными носками и тяжелыми

пряжками, в которых трудно ходить и очень легко падать. И я падаю

— нарочно! — на потеху герцогской челяди. Но в конце концов в этом и состоит

мое предназначение — комичностью выходок и положений возбуждать смех. Я

стараюсь это делать изо дня в день, отрабатывая свой хлеб и особенно не

утруждаясь в изобретательности. Вчера, например, я опрокинул на себя

супницу, чем вызвал бурю восторга у его светлости и всего его придворного

причта.

Смех за столом, как полагает наш ученый лейб-медик, весьма пользителен для

пищеварительного тракта сюзерена. Хотя этот придворный эскулап (не в пример

доктору Блюму) просто шарлатан, его идеи порой оказывают мне хорошую

услугу. Здоровье герцога Людвига-Вильгельма — какой солидный козырь в игре

против канцлера, на которого я нарочно опрокинул другую супницу…

Я спотыкаюсь, падаю, разбиваю себе нос, совершаю головокружительные сальто,

роняю что-то или кого-то в глазах других, — все это забавно, а моя

притворная неуклюжесть разгоняет скуку герцога. Но синяки и шишки, которые

я при этом получаю, отнюдь не притворство. Порой мне приходится тяжко, и,

стискивая зубы, чтобы не взреветь от боли, я укрываюсь в своей комнатке под

лестницей и, как побитая собачонка, зализываю раны. На моем теле столько

шрамов, сколько нет, наверное, у отъявленного дуэлянта. Доктор Блюм,

который пользует мне, удивляется:

— Никогда не думал, что профессия шута сопряжена с риском сломать себе

шею…

— Дорогой доктор, что не сделаешь, дабы ублаготворить сильных мира сего.

Впрочем, мое усердие не всем по нутру. Как считает почетная дама дворца

графиня Гольц, в Вазбурге я самый опасный человек после палача. И у нее

есть на это основания.

Пожалуй, единственный, кто на свете может говорить правду в глаза без

всяких на то последствий — это шут. Его не призовут к ответу за срывание

масок и обличение в глупости, ибо колпак дурака — его индульгенция. А

правда, завуалированная шуткой, подобна конфете с ядовитой начинкой.

Возьмешь ее в рот — сладит, а доберешься до серединки — и не возрадуешься.

Странно, но я — изгой, червь, тлен, — обладаю властью над всей этой сытой

публикой, над королями жизни. Подчас мне доставляет удовольствие

поиздеваться над ними. Кто-то сказал, что слово ранит больнее оружия, и я

вижу, как бледнеют их лица, когда слово обнажает их двуликий души. Я не

отпускаю грехи, я выставляю их напоказ! Доктор Блюм уверяет, что свет

убивает болезни. Ну что ж, я верю в гений Блюма, когда на практике применяю

его рецепты.

— Вы, мой друг, словно врач, который с помощью хирургических инструментов

вторгается в область человеческих душ, — говорит доктор.

Высокий слог его изречений воодушевляет, если учесть, что в своих благих

порывах я не имею права переступать недозволенной черты. Ее границу

устанавливает палка герцога, которая временами обрушивается на мой

несчастный горб. Впрочем, этой взбучки можно избежать, укрывшись где-нибудь

в чулане или дворцовом подвале. У герцога вспыльчивый, но отходчивый

характер. За много лет службы я изучил его досконально. Любая прихоть,

любая самая безумная эскапада господина не застанут меня врасплох, ибо я

знаю весь ход его мыслей, все тайные пружины его поступков и намерений; я

знаю его так же, как и его окружение, так как ничто не проходит мимо глаз

моих и ушей. Я, как старый пыльный коврик в прихожей, который нельзя

миновать, как часть интерьера, к которой все привыкли и давно уже никто не

замечает. Зато я, наделенный маленьким ростом и уродливой внешностью, вижу

все и еще многое такое, что скрыто от обыкновенного человека…

*

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *