МИР, ПОЛНЫЙ ЛЮБВИ

(роман)

*

Книга 1

САНШАЙН РЕГЕ

ПРОЛОГ

Не стоит думать о любви, надо любить; причем, как непременное условие,

любить обязательно тех, кто любит тебя, а ни кого заблагорассудится. Ну а

если, предположим, тебя никто не любит, воспользуйся своим правом

отринутого, и тоже не люби никого. И утешься этим! Только это слабое

утешение…

Был промерзший насквозь декабрьский день, точнее четверть его второго часа,

и как я ни кутался, все равно так и не мог согреться; было бы весьма кстати

принять внутрь немного горячительного, но водка давно кончилась. Досадно,

право… Из-за лютых морозов что-то случилось на подстанции, и

электричество отключили еще с вечера. На столе стояла свеча — небольшой

огарок, я читал, уже не помню что, мое внимание то и дело отвлекало пламя.

Когда свеча большая, кажется, что она будет светить вечно, а если ее

остается чуть, плавится и сгорает быстрей быстрого, словно в конце делается

из какого-то иного вещества, более горючего. Другой свечи у меня не было,

вот я и волновался, не хотелось оказаться во мраке, свет хоть как-то, пусть

обманчиво, согревал, а во тьме сразу станет холоднее и так скверно, ,

безнадежно, одиноко, что захочется удавиться, но для этого нужна особая

смелость, которая во мне не жила — смелость умереть в темноте, тек и не

увидев последний раз света… Впереди меня ждала еще одна депрессивная

ночь, и предчувствие ее приближения леденящей тоской обволакивало мою

продрогшую душу. Тогда я жил в большой и угрюмой холодной стране, на

плоской как блин равнине, вдали от гор и морей, мне было под тридцать, я

был беден, неудачлив и вечно всем недоволен, жизнь моя была безрадостной —

либо невыносимо скучал, либо терзался страхом, впрочем это одно и тоже,

страх ничто иное, как разновидность скуки, клянусь…

И вот, когда пламя свечи напоследок, ярко вспыхнув, угасло — явился он.

Несмотря на кромешную тьму, я отчетливо видел его, он был настолько темнее

ночи, что ночь по сравнению с его чернотой стала казаться днем. Ночь

светила! Я нисколько не испугался его, не растерялся, не пришел в смятение

и замешательство, лишь только с хладнокровной расчетливостью подумал:

«Хорошо, что ночь, днем я бы, наверное, ослеп от такого дьявольского

контраста…»

Скорее всего, не моя в этом заслуга, я несмелый, он все устроил, иначе,

какой смысл было ему ко мне приходить, умри я при его появлении от разрыва

сердца? Да и кроме ужасной черноты в его облике не было ровным счетом

ничего зловещего: довольно высокий мужчина среднего возраста, стройный,

одет непонятно во что, но стильно, лицо европейское, продолговатое, тонко

очерченное, лукаво-насмешливое, ни усов ни бороды, глаза — два светящихся

черней черного огонька, хитровато сощурены. Привыкший искать во всем

дурное, я с чувством мрачного удовлетворения решил, что пожалуй он старше,

и довольно на много, тех лет, на которые хочет выглядеть.

«Молодится, как дешевый франт, тоже мне дьявол», — съехидничал про себя.

Прочитав, вероятно, столь нелицеприятную мысль в свой адрес, он как-то

погрустнел, лукавой насмешливости в нем поубавилось, прищур у глаз

сгладился, но лишь на мгновение — чуть заметно повел бровью и стал

прежним, счастливым и беззаботным, как бы давая понять, что время и прочие

неприятные вещи над ним не властны, а зла он не помнит. Затем упругой

поступью приблизился ко мне, фамильярно взял за плечо, мягким движением

чуть придвинул к себе и, улыбнувшись самой доброй и загадочной на свете

улыбкой, негромко спросил:

— Хочешь быть юношей Окенеллой?

В его мелодичном голосе было столько сердечности и доброты, что я невольно

вздрогнул от неожиданности, Что он от меня хочет?! Отчего столь любезен? Я

вообще никому не верил, а уж ему-то тем более. Жизнь неудачника научила

меня осторожности, если кто-то так юлит перед тобой, то — неспроста, стоит

поддаться, потом в такой дерьме окажешься…

— Не знаю, — подумав, сказал я. Ответить одной неопределенностью не

неопределенность другую показалось мне самым разумным. К тому же это было

чистой правдой, откуда мне знать, хочу я быть юношей Окенеллой или

нет? Юноша, да еще и Окенелла звучит заманчиво, но только подумать от

кого?! Сказать сразу «нет»? Тоже глупо и невежливо; быть тем, кем я был мне

не нравилось, а вдруг это шанс что-то изменить? Вот несколько лет назад я

чуть не женился, а потом об этом иногда жалел, хотя и не любил… Как бы и

тут не пожалеть, в моем незавидном положении надо рассматривать любые

предложения. Хоть что-то лучше чем ничего… Вот только что он потребует

взамен?..

— Ну и зря, я от всей души, — сухо, без прежней мелодичности, сказал он и

отстранил меня от себя. Раздосадованный тем, что его дьявольское обаяние на

меня не действует, он решил, что всякие романтические побуждения мне чужды,

и потому стал держаться официально. Лицо его будто окаменело, глаза

сделались холодно-непроницаемыми, трудно было даже представить, что еще

мгновение назад он был так обходителен и мил. — Мне нужен конкретный

ответ, вам давно пора определиться, если вы еще что-то хотите от этой

жизни. Если нет, то мы напрасно теряем время, таких как вы на сегодняшний

день в наших реестрах числится сто двадцать семь миллионов пятьсот сорок

одна тысяча двести тридцать шесть единиц, а вакансия на первый квартал

только одна. Как видите, выбор весьма велик, а уж о том, насколько выгодно

предложение, можно судить по серьезности и солидности организации, которую

я имею честь представить. Уверяю, наши возможности безграничны. И потому

принуждать насильно вас никто не собирается, прежде всего мы сообщество

доброй воли! Так значит нет? Тогда я свой долг выполнил, и мне больше

ничего не остается как извиниться и, стерев эти несколько минут в вашей

памяти, удалиться.

— Я не сказал нет, я сказал незнаю. Мне ничего не понятно, ну хотя бы

почему из этих ста двадцати миллионов , как вы говорите, выбор пал именно

на меня? Что я такого сделал? — деловой тон дьявола подействовал на меня

успокаивающе, а полное его безразличие к тому, соглашусь я или нет,

разожгло любопытство. Может это и было очередной дьявольской хитростью, но

тем не менее я клюнул. Я же был неудачник, а неудачников, несмотря на все

их предосторожности, обмануть всегда легче, чем людей нормальных.

— Случайно. Вам просто повезло. Из многих миллионов несчастных, нелюбимых,

всеми отвергнутых, обиженных судьбой и богом, терзаемых тайными страстями,

томящихся духом, сходящих с ума от одиночества, обозленных на все и вся,

недовольных жизнью и собой, не во что не верящих молодых людей от двадцать

до тридцати лет (я имею в виду только лиц мужского пола, у дам-с список

отдельный) слепой жребий указал именно на вас. Вам повезло. Шанс был

ничтожен, вам очень повезло.

— Это как-то не в моем стиле, — возразил я с горечью.

— Чушь. В этом отношении вы феноменально везучий человек, играй вы в

рулетку или кости, давно бы стали миллионером. Ваша беда в том, что вы в

себя не верите, за всю свою жизнь даже ни разу не сыграли в лотерею, а зря,

могли бы урвать приличный куш. Поверьте мне на слово, уж я-то хорошо

разбираюсь в этих вещах. Однако, не думайте, что вам удастся

воспользоваться этим даром, — поспешил добавить дьявол, уловив, очевидно,

нездоровый блеск в моих глазах, — лишь только я уйду, вы все забудете и

ваше жалкое существование продолжится. Как отказник, вы будете вычеркнуты

из списка претендентов, и повторная жеребьевка пройдет без вашего участия,

так что и на это надеяться не стоит. А впрочем, вас и так скоро бы

исключили, слишком старый, вам почти тридцать, а нам нужны

молодые-двадцатилетние, после тридцати мечта умирает. У вас был не просто

шанс, у вас был последний шанс, он выпал, а вы не хотите им

воспользоваться…

— Но ведь это все не за так? Что от меня взамен потребуете?

— Естественно, не за так, благотворительностью занимается иная фирма, да и

то не всегда. А мы за так вообще ничего не даем, ну разве что место в аду

погорячее, где прохладнее тоже надо заслужить. Вы уже испугались? — дьявол

немного повеселел.

— Пока еще нет.

— Правильно: ад, рай — все это достаточно условно. Хотя откуда вам,

людям, это знать? А может мир, в котором вы живете, и есть ад? А?.. От вас

не потребуется ничего такого, что бы вы не смогли или не захотели сделать.

Добрая воля прежде всего. Это, конечно, не значит, что ваши поступки с

точки зрения общепринятой морали буду безупречны, отнюдь нет, мы темная

сила. Болтливых лицемеров, спрятавшихся от невзгод жизни за толстые стены

благополучия, тупоголовых обывателей, мир которых простирается не дальше их

собственного носа, святош и ханжей всех мастей — они ужаснут. Но какое вам

до них дело? Может, вы им чем-то обязаны? Вам решать, но в любом случае, с

нами вы ничего не потеряете. Правила весьма либеральны: никаких бумаг, а

тем более кровью, вам подписывать не придется, это все досужие выдумки,

достаточно слова. Вы доверяете мне, я доверяю вам — вот основной принцип

нашего сотрудничества, все подкреплено делом, прежде чем что-то взять ,

организация сначала дает. И даже это не все — вы берете, пользуетесь в

свое удовольствие, а когда приходит время расплаты, то вправе решить, стоит

это того или нет. Если нет, то к вам не будет предъявлено никаких

претензий, контракт расторгается и все возвращается на свои места. Память,

разумеется, за этот период ликвидируется, воспоминания тоже немало стоят,

когда они приятные. Если да, сотрудничество продолжается, при этом право

расторгнуть договор в любой момент остается за вами. Условия абсолютно

выгодные для вас, вы ничем не рискуете.

— Тогда рискуете вы.

— Мы слишком много даем, чтобы так просто было от нас отказаться. Я жду

ответа, и немедленно, — тон был снисходительно-скучающим, он даже сделал

вид, что хочет зевнуть.

То ли от его присутствия, то ли от того, что мороз усилился, мне стало еще

холоднее, я острее почувствовал тоску и отчаянье этой длинной, кажущейся

бескрайней декабрьской ночи, я подумал о том, что время неумолимо, мне

скоро тридцать, что молодость прошла бездарно и незаметно, что в дальнейшем

мне уже тем более нечего ждать от жизни. Я подумал, что этот холод в ночи

во мне, всегда во мне, потому-то я так скучаю, боюсь и мерзну, а

отключенное электричество и плохое центральное отопление тут не причем.

Терять мне уже давным-давно нечего… Я сказал ему тихо:

— Да.

— Я рад за вас, вам может это показаться странным, но я действительно рад.

Если вы мне не верите, считайте, что мной двигают эгоистические интересы,

рад, что не потерял напрасно время, не знаю как вы, а я этого ужасно не

люблю. Время надо беречь, и потому довольно грусти, ложитесь лучше спать,

чем быстрее вы заснете, тем будет лучше, ведь проснетесь вы уже юношей

Окенеллой.

— Да кто он такой, этот юноша Окенелла? Кот в мешке?! — я был раздражен,

когда поддавшись чьим-то уговорам уступаешь, всегда нервы сдают.

— Юноша Окенелла?! Неужели трудно было догадаться? Само звучание этих двух

слов разве ничего не навевает? Оно прекрасно, ты только расслабься и вдохни

его в себя, вдохни легко и свободно, лишь так, и ты почувствуешь сладостный

аромат любви, цветов свободы, весны, солнца, моря, ничем неомраченного

веселья и вдохновенной грусти, блаженной беззаботности и великих деяний,

торжества побед, радости и удачи — всех грех наяву! — никак не меньше,

ведь юноша Окенелла — это мечта, твоя мечта! — сказал он, прежде чем

сгинуть, при этом лицо его из каменного стало лукаво-насмешливым, а глаза

хитровато сощурились и засветились яркими, черней черного огоньками…

Что за дьявольское коварство! Он это, наверняка, специально сделал; будь у

него до конца серьезный вид, я бы так не терзался. У меня возникло

подозрительно-мерзкое чувство, словно он не только подсунул мне за хорошую

цену залежалый товар, но еще и как следует наколол на сдаче. У неудачников

всегда так…

Несмотря на его совет, я долго не мог уснуть в ту ночь.

*  *  *

Юноша Окенелла почувствовал, как по всему телу, волна за волной, со

всенарастающей сладкой истомой, расходится щекочущее, игривое тепло.

Ощущение было таково, словно он неожиданно окунулся в какой-то танцующий,

экзотический ласковый танец, океан, и не просто океан, а в чудесный океан,

состоящий из лучей солнца, смешанных с мириадами мельчайших пузырьков

кислорода, лепестками ямайских роз, пухом райских птиц, Окунулся, покружив

спиралью в свое удовольствие, достал до дна, потом, оттолкнувшись как

следует, пружинисто всплыл, и вот теперь, поймав волну, скользит по

поверхности…

Другой на его месте так бы и лежал, не открывая глаз, боясь прервать

блаженство, однако юноша Окенелла сделал это с легкостью, причем с

легкостью необычайной. Когда жизнь прекрасна и полна удовольствий,

расставаться с очередным из них не так уж и трудно. И не прогадал — вид

был прелестный. Прямо перед глазами, во всю ширь простиралось Карибское

море. Южное, теплое, приветливое, искрящееся на солнце, подгоняемое слабым

ветерком, оно лениво плескалось о берег — полоску желтоватого песка. Прямо

у воды, радуя глаз стройностью и изяществом, росло несколько высоких пальм.

За полоской песка, в обрамлении причудливо подстриженного кустарника,

зеленел изумрудный лужок. Пальмовая аллея через лужайку вела в английский

сад, где диковинные цветы и деревья соседствовали с живописными фонтанами,

родниками, рукотворными водопадами. Сад был необыкновенно хорош. Ближе к

дому располагался бассейн замысловато-округлой формы, большой и глубокий с

кристально-чистой водой. В бассейне плавал голый человек.

Такой вот превосходный вид открылся глазам юноши Окенеллы, но и это еще не

все; справа, в небольшой бухточке у причала замерла в ожидании удивительных

странствий белоснежная океанская яхта, а слева, если хорошенько выгнуть

голову, там, где суша поворачивала в сторону моря, возвышались покрытые

буйной тропической растительностью горы, и только лишь их самые недоступные

вершины оставались скалистыми. Сливаясь вдали с голубым безоблачным небом,

горы тоже казались голубыми и оттого какими-то внеземными, таинственными,

загадочными… Кто там обитает в этих горах?! Может, сами боги?..

На высокой просторной веранде роскошной виллы, откуда открывался такой

прекрасный вид, полулежал в удобном плетеном кресле юноша Окенелла, одетый

в пляжный халат. В ногах у юноши Окенеллы стояла початая больше чем

наполовину бутылка рома, рядом с ней валялся опрокинутый набок бокал. Сбоку

на низком столике находились серебряное ведерко с превратившимся в воду

льдом, китайский фарфоровый кувшинчик эпохи Цзынь с апельсиновым соком,

полная окурков резная пепельница из носороговой кости, пачка дорогих

египетских пахитос, с платиновой, отделанной гагатом зажигалкой на ней.

Полюбовавшись несколько мгновений прекрасным пейзажем, юноша Окенелла встал

и пошел в дом. В просторном зале, куда он попал, был полумрак, свет едва

проникал сквозь полузакрытые жалюзи, но и этого оказалось достаточно, чтобы

увидеть все его великолепие. Натертый до блеска узорчатый пол из ценных

пород дерева, мебель — отлично сохранившийся антикварный ампир, сводчатые

потолки с затейливой лепниной, люстры из горного хрусталя и почерненного

серебра, на стенах лучшие полотна мастеров классицизма — все подлинники.

Юноша Окенелла подошел к большому овальному зеркалу и с интересом посмотрел

на себя. Перед ним предстало отражение высокого загорелого стройного

молодого человека, которому, как ни крути, все равно больше двадцати не

дать. Светлый шатен с лучистыми голубыми глазами, приятный лицом, а уж если

улыбнется — само очарование. Конфетка-мальчик. Вдоволь насмотревшись на

свое красивое отражение, юноша Окенелла покинул залу и стал бродить по

дому, все рассматривая внимательно и даже придирчиво. Впрочем, придраться

было совершенно не к чему — кругом одна только нарочито-вызывающая,

кричащая, бесстыдная роскошь…

Юношу Окенеллу одолевало любопытство, было такое чувство, словно он только

что родился и теперь с детской пытливой непосредственностью разглядывает

этот блистательный мир, окружающий его. Как будто забыл всю свою прошлую

жизнь и, бесцельно слоняясь по дому, пытается ее вспомнить. В этом была

некоторая доля истины, юноша Окенелла действительно многое забыл; многое,

но не все, такие важные вещи, как то, что он юноша Окенелла, а вся эта

вилла, белоснежная яхта у причала, полдюжины дорогих авто в гараже,

английский сад, бассейн, лужок, полоска пляжа с пальмами и другая

недвижимость с противоположной стороны дома принадлежит ему, он помнил

ясно. Может поэтому, а может от присущей ему беззаботности, он нисколько не

беспокоился — как забыл, так и вспомнит, а если даже и не вспомнит беда

невелика, родиться заново тоже всегда приятно…

В одной из комнат-спален, выполненной в пастельных тонах, куда юноша

Окенелла забрел чуть ли не в последнюю очередь, на необъятном ложе, шириной

куда больше, чем в длину, спала обнаженная девушка, красивая молодая

мулатка. Во сне чудесное создание скинуло с себя одеяло, и юноша Окенелла

мог без всяких помех досконально разглядеть все ее прелести. Поза, в

которой лежала девушка была свободна, чувственна, соблазнительна,

сексуальна, да иначе просто и быть не могло, с такой фигурой и оттенком

кожи, что у нее, как ни положи этот дивный цветок, розу мира, все равно

будет выглядеть красиво! Лицо мулатки можно было сравнить с весной, утром в

тропиках, когда там вдруг нежданно-негаданно оказываешься после тоскливого

зимнего вечера в средних широтах. Сногсшибательно! Смешение рас дает иногда

просто изумительные результаты! Что за счастливчик этот юноша Окенелла,

ведь то была его девушка!

Кроме того, что девушку звали Мелина, и что она его девушка, юноша Окенелла

больше про нее ничего не знал; не знал и нисколько не тревожился по этому

поводу — тревожиться просто было не из-за чего, будь у девушки дурные

манеры или скверный характер, ей бы тогда ни за что не стать девушкой юноши

Окенеллы! Почувствовав на себе оценивающий взгляд, Мелина проснулась,

открыла свои прекрасные глаза — два сверкающих синевой черных моря, томно

потянулась, достигнув этим предела соблазнительности, и улыбнулась

ослепительно и зовуще. Это длилось мгновение, но как необыкновенно

фотогенично оно было! Потом, очевидно, вспомнив какую-то недавнюю обиду,

Мелина капризно нахмурилась, надула сочные губки, и свет померк…

Демонстративно натянув одеяло о подбородка, девушка стала сосредоточенно

изучать потолок. Юноша Окенелла понял, что Мелина за что-то сердится на

него, скорее всего из-за какого-нибудь пустяка, совершенно незначительного,

иначе бы вначале не улыбнулась так очаровательно, да и он не тот человек,

который может обидеть столь прелестную девушку.

— Доброе утро, радость моя, — нежно проворковал юноша Окенелла чистым и

задушевным, как скрипка Гварнери голосом. — Я так по тебе соскучился…

— Я ждала тебя, но ты так и не пришел. Ты меня разлюбил! — нежный говор

Мелины с приятным ямайским акцентом даже в гневе наслаждал ухо.

— Как ты могла подумать такое, любимая?! Я уснул в кресле на террасе, сам

не пойму, как такое могло случиться…

— Ты выпил вчера слишком много рома, я же тебя предупреждала, но ты не

слушал.

— Может быть, — согласился юноша Окенелла, хотя никаких неприятных

симптомов похмелья не ощущал, голова работала четко и ясно, а тело было

полно бодрости и жизненной энергии. — Ты была права, прости.

— Откуда только взялась эта уйма гостей? Я конечно понимаю, как непросто

быть душой такой огромной компании, и все-таки тебе не стоило пить так

много рома.

— Ты считаешь, что праздник удался, дорогая? Я старался из всех сил, —

поплыл наугад по течению юноша Окенелла.

— Ну еще бы, ты был бесподобен, в жизни не видела такой веселой вечеринки.

Но мне не нравится, когда из-за гостей, пусть даже их полторы сотни,

начинают пренебрегать мной, — несмотря на стальные нотки в голосе Мелина,

как бы невзначай, слегка сдвинула одеяло, приоткрыв два волнительных

полушария. Мелина не могла долго сердиться, юноша Окенелла такой

симпатичный, обходительный, нежный, добрый, забавный, богатый и щедрый, а

уж как любовнику ему нет равных… Его невозможно не полюбить, да ни одна,

даже самая избалованная мужским вниманием женщина, не устоит перед ним!

— Я скорее умру самой мучительной смертью, чем посмею пренебречь тобою,

милая Мелина! Каждое мгновение без тебя превращается в пытку, причем

совершенно без разницы — во сне это или наяву! Не хотел говорить об этом,

чтобы не тревожить тебя, моя ненаглядная, но теперь скажу: семь дней назад

мне приснился сон. В том сне я был повелителем птиц и жил в волшебном

дворце неописуемой красоты, построенном на макушке огромного лазурного

облака. Разумеется, это был воздушный дворец, иначе бы облако его не

выдержало, но все равно он был белее и тверже любого родосского мрамора, а

ветер — мой покорный вассал, вместе с облаком нес его куда только мне

заблагорассудится. Да что мне ветер! Я сам мог летать! Прекрасные

птицы-девы — сирены, сопровождавшие меняя в полетах повсюду, пели сладкие

песни, услаждая мой слух. Солнце светило лишь для меня, мир, распростертый

внизу, был моим… Но ты, о Мелина, глубоко заблуждаешься, если думаешь,

что я был счастлив! Самая последняя птаха в моем царстве была во сто крат

счастливее меня! Сердце мое обжигала грусть, моя душа была отравлена

печалью, я был безутешен, метаясь по миру, как загнанный в клетку зверь. Я

все время искал кого-то, искал и не находил! Иногда мое отчаянье было

настолько велико, что возникало желание, взмыв над пропастью, сложить

крылья и камнем броситься вниз! Я пытался, пытался несколько раз покончить

с собой таким образом, но мои друзья — благородные орлы, слезами,

мольбами, а иногда и силой не давали мне сделать это. И я опять искал, и

снова не находил, сон становился бесконечным кошмаром. Я проснулся на

рассвете, в холодном поту, задыхаясь, стуча зубами от пережитого ужаса,

сердце мое, казалось, вот-вот выскочит, разорвав грудь… Испуганный,

уничтоженный, я готов был лишиться рассудка… И лишился бы, в этом нет

никаких сомнений, не будь рядом тебя, моя дорогая, единственная,

бесподобная, неповторимая Мелина! Ведь это тебя я искал, тебя не находил, и

потому был так безутешен, оттого так терзался, грустил и печалился, сердце

мое! Стоило мне поцеловать тебя, сонную, прижать к себе, и все прошло!

Никогда еще я не был таким счастливым! Злые чары страшного сна бесследно

рассеялись… но бог мой, что за мерзость тот сон, проклинаю его и ни слова

больше и нем, договорились? К тому же сегодня все было не так, я имею в

виду сегодняшний сон, любимая, этот сон был как сказка, в которой были

только мы — ты, я и наша любовь. А были мы два неразлучных парижских

клошара, куда, туда и ты, и наоборот, и все невзгоды и тяготы нищенской

жизни казались нам пустяками. Париж — город влюбленных, а кто они,

совершенно неважно, а Париже главное любовь, а не достаток. Что из того,

что мы были грязными оборванцами, дурно пахли, зато всегда вместе, и оттого

свободны и счастливы! Днем клянчили милостыню или подворовывали по мелочам,

добывая себе на скудное пропитание и дрянное вино, а ночью, под

Сен-Жерменским мостом, в большой картонной коробке предавались страстной

любви, согревая друг друга. Кроме этой картонной коробки из под корейского

холодильника, да жалкого тряпья, во что были одеты, у нас ничего не было,

да рам ничего и не нужно было, у тебя был я, у меня — ты, и для нас это

значило больше, чем все сокровища мира. Вот она — любовь в чистом виде,

любовь, которой не страшны любые испытания! Право жаль, что так быстро все

пролетело… Однажды дождливой ночью будто из самого мрака появились злые

парни в кожаных куртках на мотоциклах, банда бритоголовых подонков, избили

нас до полусмерти, а потом, привязав друг к другу, сбросили с моста в Сену.

Там, в объятиях мы и захлебнулись, наш прощальный поцелуй был самый долгий

из всех поцелуев на свете, потому что он достиг вечности… Когда зыбкий

свет в моих глазах померк, я проснулся, но вкус того дивного поцелуя и

счастье, которое я при этом испытал, остались. Я даже благодарен тем злым

парням за то, что они нас связали вместе, лицом к лицу, что может быть

лучше, чем умереть в компании любимой, слившись с ней в последнем

поцелуе… Замечательный был сон, не правда ли, любимая? — сочинял юноша

Окенелла без всяких на то усилий красиво, и по мере того, как он это делал,

гнев с души красавицы-мулатки ускользал куда-то прочь, как и одеяло с ее

стройного тела в сторону, открывая все новые и новые волнительные

очертания. Однако это все не значило, что Мелина была глупа и всему этому

вранью безоглядно верила — юноша Окенелла не любил глупых и доверчивых

девушек, Мелина конечно же понимала, что юноша Окенелла все до последнего

слова выдумал, никаких снов он не видел, а вчера был просто пьян, но тем не

менее ей это нравилось… Да и какой женщине не польстит, когда ради нее

так вдохновенно и красиво лгут? Любовь без лжи слишком скучна и безвкусна,

как блюдо без приправ.

— У тебя извращенный вкус, юноша Окенелла. Нас утопили, как котят, а ты

радуешься, да еще и благодарен убийцам. Уж не за то ли, что они тебя от

меня избавили? — желая подразнить юношу Окенеллу, Мелина сделал вид, что

все еще сердится, хотя на самом деле уже не сердилась вовсе.

— Так это же был сон, сердце мое! А раз так, важно не то, что нас утопили,

а то, что мы погибли в объятиях друг друга, и конечно же это несравненно

лучше, чем если бы мы захлебнулись поодиночке, каждый в отдельности, тогда

бы у нас не было последнего поцелуя. Прелесть моя, что ты имеешь против

последнего поцелуя?! Он был очень кстати, клянусь. Я еще бы мог согласиться

с тобой не будь его, тогда может быть сон был бы не так и хорош, но ведь он

был, этот поцелуй. Тебе лишь бы спросить, душа моя! И к тому же это не все:

я просыпаюсь в полной уверенности, что мы погибли, а оказывается что вовсе

и нет, как тут не радоваться? Испытать смертельное чувство в страстном

поцелуе с любимой и уцелеть! В реальной жизни вряд ли такое возможно.

Радость, меня переполнила чистая, светлая радость! Лишь только открыл

глаза, сразу же и возликовал — мы живы, жизнь прекрасна, вокруг весна,

солнце, море, в моей бассейне головой вниз плавает какой-то несчастный

толстяк, оказывается, это он утонул, а не мы… Кстати, что-то никак не

могу вспомнить, кто он и что с ним такое случилось?..

— Это Эдвин Мо, вы заключили пари на пятьсот долларов. Похоже, что он

проспорил, — Мелина равнодушно пожала плечами, судя по всему Эдвин Мо мало

ее занимал.

— Мне не нравится, что в моем бассейне плавает труп, надо вызвать полицию,

пусть они его уберут оттуда. Надеюсь, это не я его утопил?

— Да ну его, потом… Давай лучше займемся любовью, — вытянув длинную

точеную ножку, Мелина забралась ею под халат юноши Окенеллы и нежно

потеребила у него между ног. Она бы с удовольствием еще немного

покапризничала, но раз юноша Окенелла хочет вызвать полицию, пора

сдаваться, пока не поздно — ведь не могут же они заниматься любовью при

полицейских; придется ждать, когда уйдут, но они могут проторчать или даже

больше. Заняться любовью Мелине хотелось просто до смерти и немедля, юноша

Окенелла завел ее. — Ну же, дорогой? — как бы указывая нужное

направление, Мелина провела ладонью по телу от вздымающейся груди к животу

и дальше вниз. Сам соблазн не мог бы это сделать столь чувственно. Что за

дивное зрелище!!! У доброй половины мужчин на свете при виде такого чуда

тут же бы случилась эрекция, остальное незначительное меньшинство, дабы

избежать позора, стремглав накинулось бы на красавицу, чтобы хоть успеть

качнуть, раз или два, прежде чем их постигнет оргазм. Юноша Окенелла не

относился ни к тем, ни к другим, хладнокровно отстранив стройную ножку

Мелины, он с решительным, немного печальным видом человека, готового

исполнить свой долг до конца, подошел к телефону, снял трубку и стал

набирать номер.

— Куда ты звонишь?! — Мелина была готова лопнуть от обиды и ярости, но

все равно оставалась прекрасной. Это милым дурнушкам надо быть всегда

обаятельными, чтобы хоть как-то удержаться на плаву, а таким

красавицам-женщинам, как Мелина, к лицу все!

— Цезрю, тчобы подал катер, — то, что помимо шести роскошных автомобилей

у него есть еще пара скоростных катеров и личный шофер по имени Цезарь,

пришло в голову юноше Оукнелле как-то само собой.

— Зачем тебе катер?

— Ты же хотела заняться любовью, милая.

— Для тебя так важно, чтобы это случилось на катере? — Мелина ничего не

понимала и оттого злилась еще больше.

— Я не говорил что на катере, это было бы слишком вульгарно, на катере кто

угодно сможет, мы прихватим с собой водные лыжи. Алло, Цезарь, подайте

катер…

— Ах ты гадкий! Вздумал издеваться над бедной девушкой! — взвизгнула

Мелина.

Ее негодованию просто не было предела. Схватив подушку, первое, что

попалось под руку, она со всей силы запустила ею в голову юноши Окенеллы.

Тот, однако, несмотря на, что стоял к девушке спиной, проворно увернулся,

положил трубку, затем молниеносно скинул с себя халат, резко развернулся и,

издав гортанный крик, чем-то напоминающий боевой клич апачей, бросился на

прекрасную Мелину. При этом глаза у него хищно заблестели, а лицо стало

совершенно диким.Мелина пыталась сопротивляться, но все тщетно, несмотря на

некоторую хрупкость юноша Окенелла был силен и ловок. С прыжка овладев

девушкой, юноша Окенелла стал страстно любить ее. Напрасно Мелина

извивалась змеей, пытаясь ускользнуть из его крепких объятий, напрасно

выворачивалась и отбрыкивалась, юноше Окенелле это нисколько не мешало,

лишь только подзадоривало. Побарахтавшись некоторое время на кровати,

любовники скатились на пол, где с кошачьей грацией и продолжали свою

захватывающую эротическую игру. Перемежая сладостные стоны с проклятиями,

Мелина всецело отдалась нахлынувшему на нее истошному водопаду оргазмов,

разумеется, не забывая при этом оказывать посильное сопротивление. Конечно

же ей все бесконечно понравилось с самого начал, потому и извивалась,

вывертывалась и брыкалась так рьяно, и в этом нет ничего странного, любой

женщине, хоть изредка да хочется быть изнасилованной, а уж изнасилованной

любимым, вот так, сюрпризом, тем более. Ох уж этот юноша Окенелла, как он,

каналья, тонко разбирается в темных лабиринтах женской души!

Казалось, что юноша Окенелла был неутомим, и это было действительно так, но

обладая утонченным чувством меры, он, когда Мелина уже была готова

капитулировать, как бы невзначай дал ей возможность вырваться. Пусть

окончательная победа остается за ней, благородный человек всегда рано или

поздно уступает женщине.

— Дикарь! Настоящий дикарь! — простонала Мелина, забравшись на кровать,

кутаясь в одеяло. — Ты меня чуть не растерзал. Чудовище! Монстр! Маньяк!

— Да, я такой, — покорно согласился юноша Окенелла, растянувшись

поблизости на полу.

— Зверь, кровожадный, безжалостный зверь! Беспощадный хищник!

— Обожаю сырое мясо, особенно по утрам, — снова поддакнул юноша Окенелла.

— Я тебя ненавижу!

— Я тебя люблю!

— Я тебя не верю, ты постоянно надо мной насмехаешься.

— Прости меня, солнце мое, я был неправ. Готов на все, чтобы вернуть твою

благосклонность.

— О, это будет непросто.

— Трудности меня не страшат, коль впереди ждет такая награда.

— Это еще надо посмотреть.

— Приказывай, свет мой, я исполню любое твое желание.

— Ты хвастал, что можешь на водных лыжах, вот и попробуй, но только не со

мной, — довольная шуткой, усмехнулась Мелина.

— Как ты цинична, дорогая, изменить тебе выше моих сил.

— Ради такого случая я все готова простить.

— Боюсь, что я себе не прощу этого. Согласен только с тобой, любовь моя.

Кстати, Цезарь, кажется, приехал, идем?

— Нет, тогда лучше вызывай полицию, пусть они забирают труп, из-за этого

злосчастного Эдвина Мо я теперь не могу воспользоваться бассейном.

— Но почему он утонул? Ты что-то говорила насчет пари? — юноша Окенелла

про Эдвина Мо так ничего вспомнить и не смог.

— Знаю, но не скажу, а полиции что хочешь, то и говори, меня в это не

втягивай. В следующий раз будешь поосторожней с ромом. Подумать только, я

его жду всю ночь, а он пьяный в это время спокойно отсыпается в кресле на

террасе, потом приходит ко мне ни свет ни заря, будит, набрасывается на

меня, как голодный тигр на бедную антилопу, утоляет свою похоть, да еще

имеет наглость требовать все рассказать. Ничего тебе не расскажу, как

хочешь, так и выкручивайся, — снова закапризничала Мелина.

Мелина была гордая девушка, и несмотря на то, что проделал с ней юноша

Окенелла ей очень понравилось, она бы скорее согласилась умереть, чем

открыто это признать. И к тому же, он такой насмешник, вечно над ней

подтрунивает, а самого ничем не проймешь, всегда выкрутится, вот пускай и

выкручивается, а она посмотрит, как это у него получится… Уязвленное

самолюбие прекрасной мулатки требовало хоть какого-то отмщения… И чтобы

заслужить прощение, к Мелине надо было подлизаться, чем собственно юноша

Окенелла и занялся, тихонечко подобравшись к девушке. Начал издалека — с

кончиков пальцев левой ноги красавицы. Покусал их немного, а потом, как бы

между прочим, заметил, массажируя ступню:

— Слышать больше ничего не хочу про этого Эдвина Мо, а полицию сам звонить

не буду и слугам скажу, чтобы не сообщали, пусть себе там плавает хоть до

скончания века, мне то что? — и стал покусывать пальцы правой ноги.

— Ты сошел с ума, как же мы тогда будем купаться в бассейне? —

заволновалась Мелина. Кто его знает, этого юношу Окенеллу, не поймешь,

когда он шутит, а когда говорит серьезно, от него всего можно ожидать. —

Он же начнет разлагаться, представляешь, какая будет вонь?!

— Подумаешь, скормим его аллигаторам, у одного моего приятеля есть

неподалеку крокодиловая ферма, одолжу пару аллигаторов на денек у него, —

нашелся юноша Окенелла, массажируя правую ступню.

— А нельзя ли это сделать прямо сейчас, ты же знаешь, как я люблю

плескаться в бассейне.

— Ничего не получится, аллигаторы любят мясо с душком, надо выждать хотя

бы дней пять, — со вздохом вымолвил юноша Окенелла и принялся за лодыжки.

— Тогда я сама позвоню в полицию, мне нужен бассейн! Я не выдержу целых

пять дней без бассейна!

— Твое дело, сама с ними и будешь разбираться, я ничего не видел и остаюсь

в стороне. Откуда мне знать, может, это ты вчера его и утопила, а теперь

пытаешься свалить вину на меня. Кстати, твоим икрам могла бы позавидовать

даже Венера Милосская, они больше чем совершенство, говорю это как

художник, с твоего позволения я их укушу чуть сильней…

— А ты знаешь, что по нашим законам несообщение в полицию о погибшем

человеке карается тюремным сроком до трех лет, а если дело дойдет до

аллигаторов, то за сокрытие тебе влепят все десять, говорю это как дочь

юриста, — попыталась запугать юношу Окенеллу Мелина.

— Я гражданин Соединенных Штатов Америки, со мной этот фокус не пройдет,

— ответствовал с достоинством юноша Окенелла, подбираясь к бедрам.

— Проклятые самонадеянные янки, думаете, что вам все можно. Делай со мной

что хочешь, ничего тебе не скажу! — Мелина поняла что проигрывает, спорит

с юношей Окенеллой, если он упрется, было бесполезно.

— Я ни о чем таком тебя и не просил, моя милая ямайская леди. Меня все

встраивает, вот если только можно, отодвинь эту ножку немного в сторону, —

уже больше целуя и щекоча, нежели покусывая, юноша Окенелла вплотную

приблизился к заветной цели.

— Зато меня не устраивает, что в бассейне будет гнить этот тип, он там

плавает, а я страдай. Ай! Эдвин Мо хвалился весь вечер, что может

воскрешать мертвых, — Мелина задышала часто-часто, будто задыхаясь от

чего-то.

— Он что, был вудистом, зомби м все такое? — во всю заработал языком

юноша Окенелла.

— У нас на Ямайке этот культ называется О-о-оби, — простонала Мелина.

— Ну а дальше, дальше что, дорогая? — информацию приходилось

буквально высасывать.

— Он так всем надоел этим… Ты сказал, что поверишь ему только тогда,

когда все увидишь… увидишь своими глазами… Он ответил, что для этого

нужно мертвое тело-ооо! Больше не могу-у-у-у…

— Продолжай, любимая, я слушаю очень внимательно, — дав Мелине немного

времени собраться с силами, снова стал приставать к ней юноша Окенелла.

— Я скажу все скажу… только умоляю, не останавливайся… Тогда ты

предложил ему самому умереть, а потом воскреснуть… Сказал, что готов

заключить пари… поспорили на пятьсот долларов… Вы договорились, что он

утонет… утонет в бассейне, а потом оживет через какое-то время-ааа… Да,

да, здесь… еще, еще… быстрей-ей… так, хорошо-о-о-о…

— А через сколько он должен был воскреснуть, сладкая моя?

— У тебя не язык, а змеиное жало-оо… Через два часа, кажется-ааа…

Жаль! Жаль меня, дорогой-ой-ой…

— Почему тогда через два часа его не выловили?

— Про него забыли… было так весело… я тебя люблю-ууууу…

— Что за человек был этот Эдвин Мо?

— Раньше мы его не знали… его привел кто-то из гостей-ей-ей… Милый,

иди ко мне-эээ, — цепко схватив юношу Окенеллу за волосы, Мелина

настойчиво потянула его вверх, давая понять, что разговор окончен, и пора

заняться настоящей любовью.

Любовью занимались они довольно долго, правда теперь это уже был более

размеренный и традиционный секс. Затем вдвоем приняли душ, где тоже слегка

позабавились под упругими струйками, после этого неспеша позавтракали, и

лишь только тогда, одевшись, попыхивая пахитосой, юноша Окенелла позвонил в

полицию. Время было что-то где-то около полудня, самый зной…

Служители правопорядка прибыли минут через десять после оповещения, на двух

машинах — легковой и небольшом фургончике. Возглавлял группу полицейских

лейтенант Андрес Хонсю — поджарый лысоватый негр с азиатскими чертами

лица. Пока несколько младших полицейских чинов вытаскивали труп из воды, а

затем его осматривал медэксперт, лейтенант и юноша Окенелла, расположившись

в шезлонгах у кромки бассейна под полотняным грибком, беседовали.

— Так это он вам предложил пари, или вы ему? — лейтенанта Хонсю

интересовали подробности, от которых юношу Окенеллу воротило, ведь он знать

о них ничего не знал.

— Лейтенант, вчера на парти у меня было полторы сотни гостей, и как

гостеприимный хозяин я старался каждому из них уделить хоть немного

времени. Многие порывались выпить со мной на брудершафт, я не могу помнить

все подробности. Этот несчастный Эдвин Мо весь вечер только и говорил о

воскрешении из мертвых, зомби и прочей чертовщине, по-=моему, у парня

просто голова поехала на этом, вероятно, я усомнился в правдивости его

слов, а пари предложил, наверное, я. Я бы стал спорить на такую мизерную

сумму, — чтобы не лгать, юноша Окенелла старался отвечать уклончиво.

— А что после этого сделал Эдвин Мо?

— Потребовал мертвое тело, причем труп должен был быть не старше трех

дней. Все над ним рассмеялись, думая, что он просто морочит голову,

выдвигая неосуществимые условия. Парень разгорячился и предложил себя, —

юноша Окенелла устало пригубил мартини со льдом и мечтательно уставился в

сторону моря, туда, где стояла его чудесная белая яхта. Кто знает, может

так оно все и было…

— А что случилось дальше? — напрягся лейтенант Хонсю.

— А ничего, все просто рассмеялись еще больше. Ведь чтобы дать ему

возможность воскреснуть, его надо было сначала умертвить. Кто бы взялся за

это? Да и зачем? Чтобы убедиться во лжи глупого болтуна? Вот вы, лейтенант

Хонсю, пошли бы на такое при стольких свидетелях? — юноша Окенелла, в

неохотой оторвав взгляд от яхты, посмотрел на лейтенанта Хонсю пристально и

недоверчиво, словно сомневаясь в нем.

— Я не, а вот с вами, мистер Окенелла, еще предстоит разобраться, — с

нескрываемым раздражением процедил лейтенант. Этот богатый американец много

себе позволяет.

— Если меня обвиняют в убийстве, мне необходимо позвонить в посольство, —

гордо заявил юноша Окенелла.

— Нет, нет, что вы, никто в убийстве вас не обвиняет. Прошу прощения,

мистер Окенелла, я не так выразился, от вас лишь требуется посильная

помощь, ведь речь идет о гибели человека, — поспешил задобрить юношу

Окенеллу лейтенант Хонсю, хотя самого внутри передернуло — чертовы

америкашки, как что, сразу в посольство!

— Эдвин Мо разозлился, сказал, что сам утопится в бассейне, а через два

часа оживет. Этот сумасшедший так надоел со своей навязчивой идеей, что на

него махнули рукой.

— Но ведь через два часа он не ожил?

— Про него забыли, вечеринка как раз была в самом разгаре, в бассейн

попрыгало столько народа, что среди остальных он как-то потерялся. Вспомнил

я о нем только утром, когда увидел его плавающим вниз лицом в бассейне.

— Когда гости разъехались, кто еще , кроме вас, находился в доме?

— Лейтенант, неужели вы думаете, что к тому времени он еще был жив, а мы

его прикончили, чтобы я смог выиграть пари? — иронично заметил юноша

Окенелла, угадав подозрения лейтенанта.

— Ну это совсем необязательно, мистер Окенелла, конечно же я понимаю, что

пятьсот долларов для вас не деньги, да и все равно вы их теперь не получите

от мертвого, — заявил лейтенант Хонсю. — Возможно все. Например, вы

сказали, что про него забыли. Но что, если он не утонул, а потом, когда на

него перестали обращать внимание, незаметно вышел из бассейна и спрятался,

— на ходу придумал версию лейтенант.

— А потом его нашли о опять утопили? А может и не его? Может, он подкинул

в бассейн труп двойника, а сам скрылся? Может он хочет, чтобы его считали

мертвым?

— Черт возьми! Я как-то об этом не подумал! — непроизвольно вырвалось у

лейтенанта Хонсю, о чем он тут же горько пожалел. Этот принципиальный

американец и так над ним иронизирует, а он сам подает повод.

— Вряд ли это так, лейтенант, скорее всего он утонул по-настоящему, за

этим следили сотни глаз. Что же до того, кто оставался в доме после ухода

гостей, так это, кроме меня — Мелина Картлайнд, моя подруга, несколько

слуг и трое охранников. Охранники дежурят у ворот, которые, как вы видите,

расположены с другой стороны, а слуги живут в постройке, которая также

находится на другой стороне. Незадолго до ухода гостей я их отпустил и

приказал до полудня здесь не появляться, утро должно быть тихим, лейтенант,

— юноша Окенелла говорил правду, все, что касалось его имущества или

обслуживающего персонала, он вспомнил мгновенно.

— Слуг и охранников мы еще допросим, кстати, а где мисс Картлайнд?

— Отдыхает, все случившееся ее так расстроило. Если хотите с ней

поговорить, я вас провожу до комнаты, но будить вы будете ее сами.

— Тогда не стоит ее тревожить, — вздохнул лейтенант Хонсю, проклиная свое

невезение. Ну и парочка: он — богатый самоуверенный американец, она —

дочь знаменитого казуиста-адвоката!

— Вы давно знакомы с Эдвином Мо?

— Со вчерашнего дня.

— Тогда как же он к вам попал?

— Его привел кто-то из гостей, приглашенных гостей.

— К вам так легко попасть постороннему человеку?

— Я доверяю тем, кого приглашаю.

— А кто именно привел Эдвина Мо?

— Понятия не имею.

— Тогда вы, может, назовете имена всех приглашенных?

— Список гостей вы можете взять у моего мажордома. Надеюсь, больше у вас

вопросов ко мне нет?

— Зря вы так горячитесь, мистер Окенелла. Все не так просто, как кажется,

— лейтенант прикурил сигарету и глубоко затянулся. — Покойный Эдвин Мо,

если это действительно он утонул в бассейне, а не кто-то другой, был темной

личностью. Он у нас давно на крючке, это очень хитрый и опасный человек, и

если он вчера валял дурака, то это была только игра, для чего-то ему это

было нужно. Одна его принадлежность к сторонникам культа Оби уже говорит о

многом. Контрабанда, наркотики, торговля оружием, проституция, заказные

убийства, рэкет, шантаж, вымогательство — всем этим занимаются члены этой

мрачной организации, но самое страшное то, что у этих фанатиков далеко

идущие планы — они хотят захватить власть на Ямайке. Для пропаганды своих

идей они не жалеют никаких денег, внешне все вроде бы вполне безобидно:

всеобщая любовь, помощь ближнему, жизнь после смерти, но какая за этим

кроется грандиозная ложь! Заманивают к себе доверчивых людей, предлагая

помощь, чаще всего это не устроенные в жизни люди, особенно молодежь, а

затем, с помощью особых культовых ритуалов и наркотических препаратов, так

подчиняют их волю, что они превращаются в зомби, готовых выполнить любые

приказы своих жрецов. У них четкая система организации, уличить их в чем-то

противозаконном чрезвычайно трудно, у нас одни только подозрения, а

доказательств — практически нет. Бывает, что мелкая сошка иногда к нам

попадает, но те, кто стоят во главе организации — никогда. Немногие

свидетели, которые были готовы выступить на суде против секты, бесследно

исчезли или погибли самым странным и таинственным образом. Вот почему

смерть или псевдо смерть Эдвина Мо приобретает такое важное значение. Все

шло к тому, что Эдвин Мо даст свидетельские показания, у него возникли

разногласия с некоторыми верховными жрецами секты, скорее всего, не поделил

власть и деньги, Эдвин Мо почувствовал, что проигрывает и решил

поквитаться. Он был важен для нас вдвойне, потому что являлся не только

одним из боссов, но и связующим звеном между сектой Оби и какой-то

неизвестной нам организацией в Америке, еще более могущественной. Как

видите, в смерти Эдвина Мо было заинтересовано много людей, в том числе и

он сам, от него всего можно ожидать, использовать в своей грязной игре

полицию вполне в его стиле, — затянувшись фильтром, лейтенант Хонсю

закашлял. — Вопросов к вам у меня больше нет, единственное, что я попрошу

сделать, это исполнить небольшую формальность — опознать тело Эдвина Мо.

— Давайте попробуем, — без энтузиазма согласился юноша Окенелла. Легко

сказать, он в глаза этого несчастного Эдвина Мо никогда не видел!

Они подошли к месту, где укрытое белой тканью, на носилках лежало тело.

Один из полицейских откинул простыню, и юноша Окенелла увидел отталкивающее

серо-зеленое лицо мертвеца — мясистое, широкое, искаженное гримасой,

похожей на зловещую ухмылку. Из приоткрытого рта свисал по-собачьи длинный,

слизистый язык, верхний ряд крупных, ослепительно-белых зубов хищно

поблескивал, отчего сами по себе зубы казались живыми, готовыми рвать,

терзать, грызть… Глаза у покойного были открыты, что тоже не делало его

привлекательным; бельма, а не глаза, зрачки ввалились куда-то внутрь.

Слипшиеся тоненькими змейками длинные седые волосы паутиной обволакивали

все лицо.

— При жизни он выглядел более дружелюбно, — юноша Окенелла брезгливо

поморщился.

— Так это он? — стал настаивать на конкретном ответе лейтенант.

— Во всяком случае, весьма похож, как вы знаете, я недолго был знаком с

Эдвином Мо, мне трудно с уверенностью судить о всех его обличиях, —

вывернулся юноша Окенелла.

— Мы это еще выясним, — двусмысленно пообещал лейтенант Хонсю.

— Не сомневаюсь в этом, лейтенант.

— Вы собираетесь уезжать куда-нибудь в ближайшее время?

— Лейтенант, вы будете первым, кто об этом узнает. И я вас тоже хочу

попросить об одной любезности: если узнаете, кто из моих гостей привел

Эдвина Мо, шепните об этом мне.

Лейтенант Хонсю кивнцл, на этом, не попрощавшись, и расстались.

С Мелиной юноша Окенелла столкнулся в холле.

— Разве фараоны уже убрались? — поинтересовалась та небрежно.

— Фараоны? Неплохое словечко для дочери юриста, — похвалил ее юноша

Окенелла. — Только что уехали. Сначала я их припугнул американским

посольством, а уж когда произнес твою фамилию, они и вовсе поникли. Не

любят они вашу родню, мисс Картлайнд!

— Чихать я на это хотела! Их счастье, что они успели смыться, пока я

отдыхала, любопытно было бы посмотреть, насколько точно придерживаются они

буквы закона. Тебя предупредили, что ты можешь сослаться на так называемую

поправку Ролана-Томпсона? Нет?! Вот досада, что меня не было, я бы могла

выступить в качестве свидетеля, и мы бы их засудили! — Мелина воинственно

сжала кулачки. Дочь законника, что с нее возьмешь?

— Может это и к лучшему, в жизни не был сутягой.

— Никогда не произноси больше при мне это скаберное словечко. Закон есть

закон, и каждый вне зависимости от служебного положения должен его

соблюдать. Это же принципиально, как ты не поймешь! — стала распыляться

Мелина.

— Сдаюсь, господин прокурор, сдаюсь и каюсь. Чистосердечное раскаяние пока

еще облегчает вину? — подняв руки вверх, поспешил успокоить ее юноша

Окенелла.

— Да ну тебя, — отмахнулась от него Мелина. — Надеюсь, ты уже

распорядился, чтобы бассейн почистили? Нет! Я так и знала! Бог мой, когда

же, наконец, я смогу поплавать!

— Дался тебе этот бассейн, поплавай в море, — в сердцах воскликнул юноша

Окенелла.

— Всегда подозревала, что тебе хочется, чтобы меня сожрали акулы! —

Мелина была неумолима.

— Хотел бы я быть такой акулой, — пробурчал юноша Окенелла.

— Вот видишь, ты сам в этом сознаешься, — мастерски передернула Мелина.

— Пойду сама за всем прослежу, иначе в этом доме нельзя.

Аппетитно повиливая задом, Мелина удалилась, оставив юношу Окенеллу в

некотором раздумье. Не нравилось ему все это, Мелина явно темнила. Сразу же

после завтрака, сославшись на усталость, пошла вздремнуть, оставив его

одного объясняться с полицией, а как только полицейские уехали, тут как

тут, да еще и выражает сожаления, что ее не было рядом с ним, а то бы она

им показала! Притворство это все! Наверняка Мелина не спала, может быть

даже наблюдала за всем из окна. Не хотела встречаться с полицией? Но

почему? И почему так настойчиво требовала привести в порядок бассейн? Ее

доводы насчет того, что она боится акул и потому не желает купаться в море,

не выдерживают никакой критики! Уж у кого, у кого, а у него, юноши

Окенеллы, в море. поблизости от его пляжа, нет ни одной акулы. Если даже

они и были когда-то, то их всех давно истребили! А как ловко вывернулась!

Пожалуй, она даже умней, чем это кажется, с ней надо быть поосторожней… А

тут еще это досадное беспамятство…

Нельзя сказать, что некоторая потеря памяти, таинственная гибель Эдвина Мо,

который к тому же оказался весьма темным типом, подозрительное поведение

Мелины, серьезно озадачили юношу Окенеллу, озадачь они его всерьез, он бы

не был юношей Окенеллой — баловнем судьбы, беззаботным счастливчиком. Но

все же… Когда у тебя есть роскошная вилла на Ямайке с видом на море,

чудная белоснежная яхта, несколько шикарных авто, целая свора вышколенных

слуг, красивая подруга, американское гражданство, приличный счет в банке

(юноша Окенелла не знал точную цифру, так как это было даже для него

коммерческой тайной, но много), всегда найдутся люди, готовые в оночасье,

если чуть зазеваешься, лишить тебя всех этих благ. К жизни юноша Окенелла

относился со здоровым скептицизмом и не доверял никому.

В надежде что-нибудь разузнать полезное, юноша Окенелла отправился в свой

кабинет. Может хоть там найдутся какие-нибудь записи или другие вещи,

которые прояснят его память. Чтобы попасть в кабинет, надо было пройти

через библиотеку — просторное квадратное помещение, с пола до потолка по

периметру заставленное стеллажами с книгами, в основном толстенными

фолиантами с золочеными корешками. Самые уникальные экземпляры хранились в

специальных застекленных шкафах из ценных пород дерева. Полистав несколько

книг, лежащих на большом овальном ореховом столе, юноша Окенелла с

удивлением обнаружил, что он полиглот. Французский, испанский,

португальский, итальянский, немецкий, скандинавские языки, латынь,

древнегреческий, японский, китайский, арабский — все эти языки он знал в

совершенстве, свободно читал, превосходно улавливал малейшие смысловые и

речевые нюансы. Помимо книг в библиотеке было много подшивок газет и

журналов всех крупных мировых издательских корпораций, среди них были также

и местные ямайские периодические издания. Они-то и заинтересовали юношу

Окенеллу.

/Продолжение следует/

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *