ПЕТЛЯ ФАРМИНТАЛЯ

(печатается впервые)

Далеко заполночь Фарминталь в накинутом на плечи домашнем халате, тихо

ступая босыми ногами по лестнице, крадучись, словно вор, поднимался на

чердак собственного дома. Свеча в его руке бледно мерцала, отбрасывая

на ступеньки изломанную, дрожащую тень, отчего тень Фарминталя

казалась испуганной и какой-то жалкой. Словно ее только что крепко

побили или должны побить. Просто так, без всякого повода, но она

все равно чувствовала себя виноватой…

Нарушив тишину, десятая ступенька предательски заскрипела, Фарминталь

замер. Только не хватало переполошить прислугу. Выждав некоторое

время, Фарминталь вновь продолжил свой путь. Он стал еще осторожней,

прежде чем опереться ногой на новую ступеньку, слегка надавливал на нее, и

лишь убедившись, что не заскрипит, только тогда наступал.

Дверь открылась беззвучно. Проскочив на чердак, Фарминталь закрыл ее.

Чердак, как и большинство прочих чердаков, был завален разным хламом,

пыльный, заброшенный и неуютный. Фарминталь погасил свечу; сводчатого

окна наверху, через грязное стекло которого пробивался свет уличного

фонаря, было вполне достаточно, чтобы увидеть ЭТО. Тем более, что ЭТО

находилось рядом с окном и на уровне окна. ЭТО представляло собой

веревку в палец толщиной, обвитую одним концом вокруг балки, а с

другого завязанного петлей, небольшой, но вполне достаточной, чтобы

просунуть туда голову. Пошатываясь, Фарминталь подошел к петле. Она

висела довольно высоко от пола, вытянутая рука, едва доставала ее. На

ощупь веревка была гладкая и скользкая. От прикосновения руки

Фарминталя, петля стала слабо раскачиваться…

Пододвинув шаткий стул, Фарминталь забрался на него и просунул голову

в петлю. Но прежде чем это сделать, он несколько раз провел узлом

веревки вверх-вниз: от этого петля то увеличивалась, то уменьшалась…

И все равно петля находилась высоко; чтобы

не задохнуться, Фарминталю пришлось встать на цыпочки. Фарминталь

посмотрел в окно. Пасмурное осеннее небо было угрюмо и безлико, и

только в одном месте, на самом верху, прямо над головой Фарминталя,

облачность разрывалась, слегка обнажая синеву вселенной, из глубин

которой, ярко и свободно блистала одна единственная звезда. Фарминталь

отвернулся, словно его что-то покоробило, как-будто увидел там,

бесстыдно вырвавшуюся наружу из-под ветхой одежды, женскую грудь со

звездой-соском в центре. Фарминталь подумал о том, что утром, когда

обнаружат его безжизненное тело, все удивятся.

Отчего, — скажут, — Фарминталь повесился? Это так на него не похоже.

А тут на тебе — взял и повесился. Несчастная семья, какой позор…

А ему, Фарминталю, будет наплевать на это. Кто-то огорчится, узнав о

его смерти, кто-то обрадуется, кому-то она обернется неожиданным

наследством, кому-то облегчением, но большинству будет наплевать на

это, так же как и ему…

Он исчезнет, потеряется, память о нем, разбившись на множество мелких

осколков, растворится в сознании людей, которые его когда-то знали. А

потом, когда наступит их черед уйти, вечность окончательно сотрет его.

И то, что он жил когда-то на этом свете, потеряет всякое значение,

сколько их было, и еще будет, таких как он. Таких как он?! Перед лицом

смерти все такие, смерть беспристрастна, а потому гораздо справедливей,

чем жизнь. Кто-то верит в загробное существование, но это сказки

для дураков и слабая надежда для тех, кто патологически боится смерти,

трусов… Все трусы влюблены в жизнь, потому они и трусы. Загробной

жизни не существует, ее просто быть не может; если она есть, то какой

тогда смысл в этой жизни, в настоящей?! Есть только то, что можно

увидеть, потрогать, услышать, попробовать на вкус, осязать, чей

мерзкий запах бьет тебе в нос. Есть тело, плоть, управляемая своими

страстями, тело, которое необходимо питать, согревать, беречь и

развлекать, чтобы оно не тосковало. Телу необходимо удовлетворение,

когда этого нет, оно чахнет, причиняет себе боль, требуя положенного.

И ничего с этим не поделаешь, так уж оно устроено. Плоть мстительна,

даже утратив способность жить, перестав существовать как живое, она

вселяет ужас и отвращение. Смотрите, какая я стала, до чего меня

довели, и с вами скоро будет тоже самое… Живые боятся мертвых и

стараются побыстрее от них избавиться, любыми путями, только бы их не

видеть.

Где-то вдалеке взвыла собака. Отчаянно взвыла, словно хотела что-то

сказать этому миру, передать свою вселенскую тоску — нечто большее,

чем ей положено знать — никому ненужной беспризорной дворняжке,

ничтожеству. Собачий вой, пронзительный и долгий, сливаясь с

собственным эхом, плотным потоком растекался по окрестностям. И уже

казалось, что это воет не собака, а кто-то другой, в кого Фарминталь

не верил…

А может этого и не было, может все это Фарминталю только почудилось,

мало ли какие фантазии могут прийти в голову человеку, стоящему

глубокой ночью на шатком стуле с петлей на шее.

Фарминталю стало жутко.

А ведь он еще достаточно молод, недурен собой, здоров, нравится многим

женщинам… Пусть его жизнь сложилась не так, как он хотел, но она все

же была, эта жизнь, и никуда от этого не деться. Он всегда хотел

большего, но он жил; огорчался, тосковал, испытывал неудовлетворенность,

злость, зависть к тем, кто был удачлив, и вот теперь всего этого может

и не быть… Стоит только слегка толкнуть стул и конец всему.

Фарминталь почувствовал как холодная струйка пота пробежала по щеке

— с виска к подбородку, оставляя липкий след, как будто червь прополз.

Тело, безжизненное тело Фарминталя, засыпанное слоем земли, в темноте

и сырости будет разлагаться, станет пищей этих мерзких тварей… Он

насквозь провоняет падалью! Зачем это?! Кому и что он собирается

доказать? Себе? Но ведь его тогда уже не будет, какой смысл совершать

то, результатом чего нельзя воспользоваться? Он задохнется, и этим все

для него завершится… Только для него, а все остальное останется,

исчезнет не мир, который ему так осточертел, а он — Фарминталь!

Высвободив дрожащими руками голову из петли, Фарминталь спрыгнул со

стула и в панике бросился к выходу.

«Я трус! Трус! — непрерывно, с тайным упоением повторял он про себя.

— Я боюсь смерти, я слишком люблю эту жизнь, будь она трижды проклята!»

Фарминталь уже не помнит, когда все это началось, достаточно давно,

чтобы позабыть… Завтра это повторится вновь. Прожив день так, как

будто это последний день в его жизни, даже не последний день, скорее

день, взятый взаймы, день, в котором его и быть не должно, день,

который он украл у судьбы, ночью он будет молиться, а когда это не

поможет, он опять, тайком, боясь быть застигнутым, придет на этот

пыльный, захламленный, угрюмый чердак, поднимется на стул, просунет в

петлю голову, будет стоять и ждать… Придет СТРАХ и прогонит его. А

если этого не случится, и СТРАХ не придет, тогда Фарминталь

повесится…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *