РЕАЛЬНОСТЬ ИЛЛЮЗИЙ

Я совершенно не был готов к этому, не стоило сюда приезжать, по крайней мере,

одному. Но как можно объяснить то, что объяснению не поддается. С тех пор

прошло полгода, а я дрожу так, словно это было вчера. Время затягивает старые

раны, но шрамы остаются навсегда. Когда это случилось, я думал, что мир

перевернется, земля разверзнется, солнце погаснет, и наступит вселенский

пожар. Но все идет своим чередом, сменяют друг друга времена года, и вот уж и

весна. Мир устоял, несмотря на все мои проклятия; он живуч, наш мир, и

слишком велик, чтобы замечать единичные потери. Мы, живущие в нем, есть

маленькие копии его большого я, не такие, конечно, толстокожие и неуязвимые,

зато терпеливые и выносливые. Вначале мне хотелось уйти, но тем не менее я

жив и здесь… Более того, все проходит до неприличия быстро, монотонность

серых будней лучшее лекарство от воспоминаний, серость не только сама безлика,

но и не оставляет места ничему другому. Как я прожил эти полгода? Месяц

скорби и терзаний, а затем работа, работа до изнеможения, чтобы вернувшись

домой, рухнуть на кровать и сразу уснуть; и не видеть снов — сны пробуждают

воспоминанья. Дальше — легче, в конце зимы уже настолько ожил, что иногда по

вечерам заходил в клуб, а три недели назад даже имел близость с женщиной, с

другой женщиной, и ничего. Вот только имя ее забыл, то ли Эльда, то ли

Эльми… не помню, дурацкое какое-то имя… И лишь иногда, словно схватит

тебя кто-то за горло и начинает душить, нудно и тоскливо, как сейчас…

Замок открылся не сразу, словно не хотел меня впускать в дом, в наш летний

дом, в котором я видел Веру в последний раз, и где тщетно пытался дождаться

ее в тот роковой день.

Миновав темную прихожую, я очутился в единственной просторной комнате. Бог

мой, я сетовал на время, но здесь оно остановилось, все осталось так же, от

пепла в камине до праздничного стола; мне даже показалось, что средь зловония

испортившихся продуктов, я улавливаю запах ее духов.

В тот день, это была суббота, мы приехали сюда во второй половине дня.

— Закрытие сезона венчается осенним балом, — печально подвела тогда итог Вера

и, хитро прищурившись, добавила ехидным голосом, — я даю тебе последний шанс,

старый кот. Надеюсь, ты меня понял?

Я прекрасно ее понял; наши отношения зашли слишком далеко, чтобы именоваться

отношениями. Это было нечто большее, Вера должна была стать моей женой, я

понял это давно. Мы это оба понимали, но нам казалось святотатством связывать

нашу любовь узами брака. Однако рано или поздно это должно было свершиться.

Импровизированный осенний бал-прощание самое подходящее место для

окончательных объяснений.

В оставшуюся часть дня мы вкалывали как проклятые, наводили порядок,

готовились к торжеству. Порядок, везде и во всем — страсть Веры, а уж чтобы

предложение руки и сердца прозвучало в неубранном доме — такого допустить она

никак не могла.

Уже начинало темнеть, когда Вера зачем-то полезла в свою сумку…

— Ой! — вскрикнула она. — Мама меня убьет! — и показала два совершенно

одинаковых ключа.

— Ничего страшного не случится с твоей очаровательной мамашей, если она один

вечер и утро проведет дома.

— Ты что, у нее же сегодня опера! Ничего не поделаешь, придется ехать…

Впоследствии, я тысячу раз проклинал себя за то, что в тот момент проявил

недовольство.

— Ладно, сиди здесь, а я быстренько смотаюсь, через час вернусь. Не вешайте

нос, кабальеро, покорно ожидайте своей участи. Я это содеяла, я и исправлю. К

тому же вести машину без тебя доставляет мне огромное наслаждение…

«Покорно ожидайте своей участи» — какими пророческими оказались эти слова!

Я не проявил твердости: если Вера что-то решила сделать, переубедить ее

невозможно. На прощание, встав на цыпочки, Вера комично поцеловала меня в лоб,

скупо крикнула: «Пока!» и уехала. Уехала в небытие, навсегда! Тогда я не знал

этого, все было тривиально и просто: Вера по ошибке взяла ключ своей

экзальтированной «маман» и как примерная дочь поспешила исправить свою

оплошность. Знать бы! Как человек ничтожен в своих устремлениях и помыслах;

мы постоянно что-то наперед загадываем, строим далеко идущие планы и не знаем

того, что будет в ближайшую минуту. Стоит року невзначай к нам приблизиться,

как все летит прахом — жизнь, счастье, любовь…

Вера не появилась ни через час, ни через два, ни через три часа. Терзаемый

самыми страшными предчувствиями, я вышел на дорогу и пошел навстречу…

моросил дождь.

Искореженная машина находилась в кювете, тело, мертвое тело любимой, уже

увезли в морг. Как потом я узнал, Вера не справилась с управлением, и на

мокрой трассе автомобиль занесло на встречную полосу. Автобус отбросил его

метров на двадцать… Когда я увидел что-то темное и липкое на автомобиле и

подле, на траве, и осознал, что это кровь, кровь Веры, я закричал. Меня

пытались успокоить, а я, как дикий зверь, царапался, кусался, вырывался и

продолжал кричать — что-то гадкое и оскорбительное…

Уезжать не хотелось, слишком упорно в последнее время я пытался все забыть, и

теперь, подобно бурной реке, прорвавшей плотину, воспоминания вырвались на

свободу. Мой взгляд случайно упал на бутылку шампанского, стоящую в центре

стола. Освещенная тусклым мерцанием электрической лампы, она насмешливо

улыбалась мне темно-зеленым оскалом — оскалом несбывшихся надежд.

Решение было принято внезапно. СЕГОДНЯ ТОЖЕ СУББОТА! Я сходил за дровами и

разжег полгода назад угасший камин. И тут вдруг погасла лампа; было ли это

знамение свыше, или она просто перегорела. Я многого не знал: я не знал на

каком из двух стульев, находящихся у стола, не случись несчастье, сидела бы

Вера. И этого мне никогда не узнать. Я занял тот стул, который был ближе к

огню и оказался между двумя мирами, диаметрально противоположными, которые не

могут существовать друг без друга. Миром света и миром теней. Дотоле

недвижимые и мертвые, повинуясь закону горения, они ожили. Их страстная

борьба за пространство, стремление к господству, делали знакомые предметы

неузнаваемыми, наделяя их каким-то зловещим смыслом… Где я? В каком

из этих двух миров. Если еще не в мире теней, то уже и не в мире света.

Повинуясь мрачным мыслям, я посмотрел на часы — без четверти двенадцать. Пора

начинать, как сказала бы Вера: «Ждать полуночи вульгарно». Вера! Откупорив

бутылку, я разлил шампанское, сначала в тот бокал, потом себе, прошептал:

«За рок». Выпил единым залпом, содержимое показалось мне горьким…

Закурив, глубоко затянулся; передо мной стоял нетронутый бокал Веры. Следуя

необъяснимому желанию, я оторвал сигарету от губ и положил на край ее бокала.

Этот простой, почти языческий ритуал с новой силой обрушил на меня поток

отчаянья…

Я встретил ее весной на маскараде Зайцев и Белок, она была в костюме Братца

Кролика, а я там оказался случайно. Это была одна из тех сумбурных вечеринок,

когда собирается уйма совершенно разных незнакомых людей, и они делают вид,

что им весело и хорошо. Но несмотря на все их старания, это у них получается

неважно.

Вера подошла ко мне и сказала:

— Привет! — и так здорово у нее это получилось, словно мы давнишние приятели.

— Привет… — повторил я, но вышло скверно, так, как будто я и не рад

знакомству, а просто ответил машинально, из вежливости. Мне, конечно, надо

было бы еще что-нибудь сказать, но как назло, ничего стоящего в голову не

приходило, а глупости, принятые в таких случаях, говорить ей не хотелось.

Стало неловко за свою тупость, я сделал вид, что мне решительно на все

наплевать, мне все осточертело, и я жажду покоя.

— Знаешь, а ты на Дятла похож… — пристально рассматривая меня, озабоченно

произнесла Вера, и опять здорово это у нее получилось, без всякой насмешки,

просто она очень обеспокоена тем обстоятельством, что ее приятель похож на

Дятла.

— А ты похожа на юную нахалку, — сквозь зубы процедил я, злясь на свою

беспомощность.

— Не такая я и юная, — с грустью заметила она. — Как тебя зовут?

— Дятел!

— Я так и знала… Выбери себе другое имя, ты похож на дятла только потому,

что у тебя такое имя.

— А ты змея.

— Почему Змея? — нахмурив брови, она укоризненно покачала головой. — Я

нисколько не похожа на Змею…

— … только потому, что у тебя другое имя, — передразнил я ее.

— А ты какой-то странный дятел, — удивленно изрекла она и рассмеялась. Не

знаю почему, но я сразу почувствовал себя легко и свободно; в голове

по-прежнему был вакуум, но это меня больше не тяготило. Я видел эту

жизнерадостную девчонку и чувствовал себя так, как будто я — это не я, а

кто-то другой — восторженный и счастливый.

Мы бродили вдвоем всю ночь по спящему городу; это было как в сказке, старой

доброй сказке, которая называется любовью. Сказке длиной в пять месяцев и

четыре дня…

Я бредил. Или это только казалось. Не знаю… Если это был бред, то он

явственней всякой реальности. Она вышла из огня, но была холодна как лед.

Божественно прекрасная и царственно недоступная.

— Ты не должен был отпускать меня одну.

Ни упрека, ни сожаления, только констатация факта.

— Но ты же сама настаивала…

— Я была взбалмошной девчонкой, — перебил меня строгий голос, — ты мужчина, а

мужчине не пристало потакать женским капризам. Ты не должен был отпускать

меня… — голос задрожал.

Я был на удивление спокоен; все как бы происходило не со мной, а с кем-то

другим, я лишь наблюдал за происходящим, находясь в теле этого другого

человека.

— Зачем ты пришла? Тебе мало тех страданий, что я испытываю?

— Ты сам этого хотел… Ты и сейчас хочешь, ведь правда хочешь? — она вдруг

улыбнулась и стала похожа на прежнюю Веру — девушку, которую я любил.

— Не знаю.

— Знаешь, все прекрасно знаешь, не хватает лишь смелости признаться в этом…

Даже самому себе.

— Да, я хочу, хочу быть с тобой, но это невозможно. Та, которую я любил,

полгода назад погибла…

— Ложь! Я здесь, перед тобой… Прикоснись ко мне, обними, расцелуй меня!

Опустившись на колени, она с жадностью привлекла к губам мои руки и стала с

жаром покрывать их поцелуями; с жаром, от которого стыла кровь и содрогалось

сердце…

Не в силах преодолеть отвращение, я оттолкнул ее…

— Не смей так поступать со мной! Ты, погубивший меня, теперь отвергаешь…

Смотри, — она откинула прядь волос, обнажив ужасную рану на шее, из которой

фонтаном брызнула кровь, океан крови, заполняющий собой все пространство.

— Ты всегда был эгоистом и замечал только свою боль! Тебе наплевать на

меня… ты никогда не любил меня по-настоящему, я была твоей куклой и не

более, а когда по твоей глупости кукла разбилась, тебе стало жалко в первую

очередь себя, лишившегося любимой игрушки, а не куклу… Негодяй! Ты хочешь

меня забыть! Так знай, этому не бывать. Я буду преследовать тебя повсюду, во

сне и наяву, каждое мгновение, где бы ты ни был, и что бы ни делал. Тебе

никогда не избавиться от кошмара, кошмара совести.

У меня до сих пор перед глазами ее дьявольски красивое лицо с безумными от

напряжения глазами. Я слышу голос, требующий, зовущий, умоляющий, полный

отчаянья: «Останься! Останься со мной!»  И как заклинание: «Докури! Докури

мою сигарету…»

Я проснулся на рассвете, весь дрожа от холода. Когда я посмотрел на стол,

отсвечивающий матовым оттенком рождающегося дня, оба бокала были пусты. На

дне ее бокала лежала наполовину выкуренная сигарета. На фильтре были явно

видны темно-красные следы, напоминающие пятна губной помады. А может это

кровь?

*  *  *

Эту рукопись я нашел, разбирая бумаги покойного брата. Он скончался ненастным

осенним днем, спустя полгода после описанных выше событий. Рак легких.

Умерший был неисправимым курильщиком.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *