СМЕРТИ НЕТ!

Шел снег. Первый снег, выпавший за зиму. За каких-то три часа все вокруг

преобразилось: снег, как умелый гример, превратил унылую, поистаскавшуюся

за осень и начало зимы, уродливую в своей наготе мать-землю в добродетельную

седую даму, сидящую с вязаньем у камина и изредка, с умилением, смотрящую на

шалости внуков, резвящихся подле, на полу. Начни они выкалывать друг другу

глаза, она с места не сдвинется, прежде чем не сочтет количество петель;

ей-то что, своих детей она уже давно воспитала. Смеркалось…

На вираже машину занесло. Кэт, испуганно вскрикнув, инстинктивно вцепилась

в мое плечо. Проделав несколько замысловатых па вокруг своей оси,

автомобиль вновь вернулся в исходное положение. Переключив передачу, я

резко надавил на акселератор. Выбрасывая из-под колес растаявший снег,

автомобиль быстро набрал скорость. Было бы наивным на что-то здесь

надеяться, это слишком просто…

Моя невозмутимость взбесила Кэт.

— Ты урод! — она была вне себя от гнева, я давно не видел ее такой злой.

— Немедленно остановись!

— Перестань психовать, все обошлось.

— Останови машину, или я за себя не отвечаю!

Кэт была упряма. Очень упряма, а если учесть, что сейчас она находилась на

грани истерики, то вполне могла открыть дверь и выпрыгнуть на ходу.

Представив Кэт с переломанной ногой, на костылях, я содрогнулся. Нет, это

невозможно, Кэт и костыли — нелепость, глупо, пошло. Останавливаюсь.

— Кэт, ты ведешь себя, как вздорная девчонка. Остынь. Кэт, подожди, не

уходи, давай разберемся, к чему устраивать сцены по пустякам…

— Это не пустяки, ты опять взялся за свое. Извращенец! — последнее слово

Кэт даже не произнесла, скорее взвизгнула, как-то по-женски зло и сварливо.

— Когда ты наконец свернешь себе шею, то я буду этому рада. Да! Представь

себе, рада! — Кэт вышла.

Бросить Кэт одну на дороге я не мог. Оставалась только робкая надежда на

то, что проветрившись, Кэт образумится и вернется, если, конечно, за это

время какой-нибудь кретин не проедет мимо. Тогда мои шансы будут сведены к

минимуму. Ни один мужчина не проедет мимо Кэт, а если за рулем будет

женщина, то она остановится из солидарности. Несмотря на то, что женщины

чаще грызутся между собой, чем мужчины, когда дело касается семейных склок,

то тут они все заодно.

Закурив сигарету, я покорно ожидал. Став впереди в метрах пятнадцати от

меня, Кэт с независимым видом изучала дорогу. Кэт была красива, на редкость

красива, вызывающе красива. Несколько самодовольна, но не глупа. О такой

женщине можно только мечтать…

Когда, пробившись сквозь снежную вуаль, вдалеке замаячили два светящихся

огонька, я горько усмехнулся, Кэт ускользала. Слабое движение руки Кэт, и

темно-синий лимузин словно прирос к земле. Из кабины выскочил услужливый

шофер, собственноручно открыл дверь, усадил. Представляю, что сейчас

творится внутри у этого малого: девушка из кино, где море, солнце, зной и

пальмы, явилась наяву в виде случайной попутчицы, одиноко голосующей на

обочине дороги. Ему, наверное, сейчас так жарко, что хочется раздеться…

Я сожалел, что все так скверно вышло. Кэт была неправа, я вовсе не желал

того, о чем она подумала, по крайней мере тогда. Но она все-таки подумала

об этом, и это скверно вдвойне. Кэт догадывается, что я не сдался, я не

отступился, надо быть осторожнее. А еще хуже то, что она решила, будто я

хочу того же самого и ей. Как мерзко! Неужели и в самом деле это ей пришло

в голову, или просто испугалась? Лихачить везде и во всем стало уже как бы

моим вторым я, и не могу пожаловаться, что Кэт это было неприятно. Женщинам

нравятся мужчины, которые с презрением относятся к смерти. До сих пор это

ее вполне устраивало. И это одна из причин, по которой Кэт, прекрасная Кэт,

кинозвезда, окруженная славой и поклонниками, преданно нянчится со мной

почти пять лет. Однако теперь, если это не просто каприз взбалмошной

женщины, все должно измениться. Обычно Кэт первой после наших частых

размолвок шла к примирению, я делал вид, что ничего не произошло, плыл по

течению… Кэт вносила некоторое разнообразие в мою жизнь, иногда рядом с

ней я чувствовал себя даже счастливым, впрочем, это бывало редко…

Почти стемнело, что бы там ни было, жизнь продолжалась, стоять на обочине

больше не имело смысла. Вырулив на дорогу, я стремительно помчался вперед.

По радио передавали вечернюю панораму новостей. Бодреньким голосом ведущий

торжественно изрек:

— Дорогие радиослушатели, сейчас я имею честь представить вам доктора

медицины, профессора Гарднеровского университета Джонатана Триблина,

который утверждает… — ведущий сделал многозначительную паузу, — что он

открыл эликсир бессмертия! Док, это правда?!

— Да, это так! Настало время объявить об итогах моей многолетней

фундаментальной работы, — с энтузиазмом захрипел профессор, — работы всей

моей жизни. Я сделал это, я совершил то, о чем человечество могло только

мечтать, я открыл дорогу в вечность…

— Как это у вас получилось, док? — перебил ведущий напористого шарлатана.

— О, это долгая история. Проблема жизни и смерти всегда волновала

человечество. Что есть смерть? Чем она вызвана? Естественна она или не

естественна? Если естественна, то как ее сделать неестественной? Достаточно

вспомнить средневековых алхимиков с их философским камнем, разумеется, в

отличии от них я подошел к этой проблеме с чисто научной точки зрения!

— В чем заключается принцип вашего средства, док?

— Как все гениальное, он абсолютно прост. Я создал вещество, названное мной

триблинихином. Триблинихин — это панацея от всех бед. Триблинихин — это

здоровье, молодость и бессмертие! Триблинихин доступен всем, триблинихин вы

найдете в любой аптеке…

— Стоп! Стоп! Стоп! Так нечестно, док, это уже реклама, — ведущий хихикнул,

— а за рекламу надо платить…

Впереди показались габаритные огни лимузина, водитель которого явно не

торопился, наслаждаясь приятным обществом.

Голос ведущего продолжал вещать из радиоприемника:

— Меня, да я думаю и многих радиослушателей тоже, волнуют те проблемы,

которые неизбежно возникнут с вашим научным открытием, док. Например,

демографический взрыв.

— Это все ерунда! Человечеству давно пора научиться регулировать свою

численность. Рождаемость должна быть сведена к нулю, зачем обществу тратить

время, деньги, усилия на опеку беспомощных младенцев, когда будет

предостаточно полных сил и энергии взрослых людей. Цивилизация от этого

только выиграет!

Боже, что несет этот идиот! А что если он действительно изобрел это?! Явь

станет кошмарнее самого страшного сна. Слушая радио, я быстро догонял

лимузин, машину, в которой ехала Кэт — женщина, назвавшая меня уродом…

Голос ведущего не унимался:

— Хорошо, док, подойдем к этому вопросу с другой стороны. А как быть с

теми, кто не захочет воспользоваться вашим чудесным средством…

— Как это не захочет?! — взъярился док. — Я набожный христианин и

категорически заявляю, что вопрос не должен ставиться таким образом. Это

кощунство, святотатство, это против бога. Каждый живущий ныне человек

просто обязан воспользоваться триблинихином, отказ, нежелание им

воспользоваться надо рассматривать как попытку и соответствующим образом

карать!

Мне стало противно, очень противно… Увеличив скорость, я попытался

обогнать машину с Кэт. По встречной полосе на меня, ослепляя светом мощных

фар, надвигалось что-то большое и массивное. По всем законам здравого

смысла оно должно было меня смять, расплющить, уничтожить. Я не

препятствовал этому, я хотел этого, я провоцировал его на это. И уже в

который раз произошло чудо. Почти одновременно, справа и слева от меня

раздался надорванный скрежет колес, машины шарахнулись в противоположные

стороны, освободив коридор, по которому я стремительно выехал в жизнь.

Здравствуй мир, я снова твой, судьба опять обманула меня!

Когда все это завершилось, я не удержался от соблазна посмотреть в зеркало

заднего обзора. В почти сгустившихся сумерках трудно было что-либо

разглядеть, но пару блестящих точек за лобовым стеклом лимузина, я увидел

отчетливо. Это были глаза Кэт, они просто излучали ужас…

Трудно объяснить, как все это происходит. Это даже не зависит от тебя, это

решается где-то свыше. Я был абсолютно нормальным человеком, вполне

уравновешенным, не злоупотреблял спиртным, не принимал наркотиков, в меру

курил. Судьба меня особо не баловала, но и не пинала, жизнь протекала

ровно. В двадцать пять лет я написал свой первый и единственный роман,

критики сулил мне блестящее будущее, одна из крупных кинокомпаний

предложила мне стать ее штатным сценаристом. Если учесть мой возраст, то

это было очень лестным предложением, я согласился. Но потом, когда я

работал над сценарием, что-то произошло, словно во мне, еще с рождения,

была заложена какая-то биологическая мина замедленного действия, терпеливо

дожидавшаяся своего часа. И вот ее механизм, спустя четверть века,

сработал… Наступила депрессия, я вдруг понял, что мне больше нечего

сказать этому миру, все уже было сказано тогда, в моем первом романе. Я

попробовал найти себя в стране грез, прибегнув к морфию, но это не помогло,

это только усугубило мое бессилие! Ужасно не хотелось просыпаться по утрам,

несколько часов покоя, что давал сон, явь окупала двойными страданиями. Уже

тогда, подсознательно, я стал задумываться о том, как сделать этот сон

вечным…

Сценарий, при моем полном равнодушии к нему, был кое-как написан. Это

стоило мне больших усилий, тогда я еще пытался бороться. К моему

величайшему изумлению, словесная чушь, созданная мной в промежутках между

полуживотным забытьем и болезненными приступами безнадежности, была принята

к постановке. На съемках я познакомился с Кэт, тогда еще начинающей, но уже

многообещающей актрисой, исполнительницей одной из главных ролей. Это была

ее первая значительная работа в кино, впоследствии принесшая ей успех. Кэт,

в глубине души, благодарна мне за это до сих пор — еще одна из причин ее

странной привязанности к такому неудачнику как я.

Я увлекся Кэт, увлекся до такой степени, что забыл о всех своих невзгодах,

вернее, они на время позабыли обо мне. Несмотря на то, что Кэт относилась

ко мне скорее дружески, чем с любовью, я не падал духом, был настойчив,

верил, что в конце концов добьюсь своего. Неудачи лишь подстегивали меня,

прошедшие четыре месяца кошмара, казалось, ушли безвозвратно… Но потом

все вернулось на круги своя. Незадолго до премьеры я вдруг осознал, что Кэт

мне безразлична, совершенно безразлична! Пустота угнетала, каждый новый

день утомлял, постепенно я пришел к выводу, что будет лучше, если я

навсегда покончу со всем этим. Поначалу мысль о самоубийстве доставляла мне

удовольствие, я смаковал ее, черпал в ней облегчение. Тогда еще я не

решался сделать это. Но со временем я свыкся с ней, и она уже не доставляла

мне того удовлетворения, как прежде, это подтолкнуло к действию…

Прервать жизнь, в общем-то, можно многими способами, я остановил свой выбор

на гибели от пули, медленная смерть вызывала у меня отвращение. Вороненый

«браунинг» я приобрел в невзрачной оружейной лавке на тихой улочке.

Несмотря на небольшой размер, он оказался довольно увесистым, передавая

его, хозяин лавки, немолодой понурый еврей с иконописным лицом, как-то

печально, по-апостольски улыбнулся мне…

«Браунинг» пролежал у меня без действия шесть дней, с понедельника до субботы,

я привыкал к нему. В субботу вечером я попытался сделать это… До сих пор я

проклинаю себя за то, что смалодушничал, не выстрелил в голову, мне стало

жаль лица, я подумал, что будет лучше, если я убью себя в сердце… Руки

заметно тряслись, но все-таки я довольно легко справился с собой, приставил

дуло к груди и сразу же нажал на спусковой крючок. Выстрела я уже не услышал…

Очнувшись, я увидел что-то белое — это был потолок в больничной палате. Я

не смог убить себя! Я не попал в свое сердце, пуля прошла в миллиметрах от

него! Мне было горько и стыдно…

Кэт, моя дорогая, экзальтированная Кэт решила, что я сделал это из-за

неразделенной любви к ней и воспылала ко мне нежной страстью. Впрочем, я не

стал ее разубеждать в обратном, мне это было уже безразлично. Кэт, несмотря

на разразившийся скандал, часто навещала меня в больнице, вела себя так,

как будто я был там с насморком, а не с продырявленным легким. Это ей очень

шло. Вначале Кэт ужасно нравилось опекать меня. Отделался я легко, даже

подозрительно легко. Врачи быстро поставили меня на ноги, потом таскали по

психиатрам, но, в общем, все обошлось. Я затаился.

Через три месяца после моего окончательного «выздоровления» мы с Кэт

поженились, а через два месяца и три дня наш брак был расторгнут. Это

положило начало наших бесконечных размолвок и примирений. С тех пор я не

написал ни строчки…

Минуло еще полтора месяца моего унылого существования, Кэт никак не

заявляла о себе. Это могло означать одно из двух: либо Кэт окончательно

намерена порвать со мной, решив, что я дошел до такой

степени скотства, что утопая сам, хочу утопить и ее… Это гадко, но тем не

менее это могло прийти ей в голову, Кэт всегда переоценивала свою роль в

моей жизни; либо Кэт что-то замышляла. В своей необузданной привязанности

ко мне Кэт могла зайти далеко, ей ничего не стоит, например, если будет

такая возможность, упрятать меня в сумасшедший дом. А что если это

действительно так?! Может, она только ждет подходящего случая?!

С тех пор я стал очень мнительным, мне казалось, что какие-то люди

постоянно шпионят за мной. Меня вдруг вызвали в дорожную полицию и на шесть

месяцев, за создание аварийной ситуации, лишили водительских прав. В

протоколе, среди прочих свидетелей, значилась и фамилия Кэт. В случайность

я не верил, наверняка Кэт что-то затевала. Это подстегнуло меня к

необходимости, наконец, в третий раз попытаться уйти в небытие…

Во второй раз все произошло экспромтом и очень напоминало то, что недавно

случилось на дороге, когда Кэт ускользнула от меня на лимузине… Может

быть, из-за этого Кэт и заподозрила что-то неладное? Я вел себя

непозволительно, чертовски глупо, как ребенок…

Тогда, возвращаясь после очередного скандала с виллы Кэт в город, я

умышленно, совершенно осознавая что я делаю, выехал из-за поворота на

трассу под колеса несущегося с бешеной скоростью десятитонного фургона.

Водитель, каким-то чудом, резко затормозив, попытался объехать меня, и

почти добился своего. Моя машина, с краю задетая этим гигантом,

перевернувшись несколько раз, благополучно спикировала в кювет, даже не

загорелась. Врачи уже во второй раз спасли мне жизнь, я провалялся в

больнице около года, зачем они только это сделали? В тридцать лет я стал

почти что инвалидом…

Мне не пришлось оправдываться, все выглядело как банальная автомобильная

катастрофа, это случается сплошь и рядом. Я сослался на то, что отказали

тормоза, мне посочувствовали… За год моего лечения Кэт превратилась в

заправскую сестру милосердия, она просто разрывалась между съемочной

площадкой и моей палатой, даже настояла, чтобы нас вновь связали узами

брака, прямо в больнице… Невеста в белом халате и жених в гипсе на

растяжках, хорошенький был кадр, публика просто выла от восторга!

Я полюбил пешие прогулки. Когда смеркалось, я выходил из дома и неторопливо

шагал по оживленным улицам. Людской поток помогал мне лучше, четче,

логичнее мыслить, он стимулировал мой мозг. Все мои помыслы были направлены

на один единственный вопрос: как убить себя?! При всей, казалось бы,

простоте этого вопроса, я никак не мог найти верного ответа. Смерть должна

наступить мгновенно, иначе меня могут спасти и в этот раз, и чтобы все было

наверняка, без проколов. Наученный горьким опытом, я прекрасно сознавал,

что если моя третья попытка, как и две предыдущие, потерпит крах, другого

шанса уже не будет. Или я стану беспомощным калекой, или Кэт меня отправит

в психиатрическую лечебницу, причем без всякой надежды на выздоровление.

Навсегда!

При всем многообразии выбора способов самоубийства, все они имели какой-то

изъян, при каждом из них существовал шанс выжить… Отравиться? Повеситься?

Утопиться? Перерезать вены? Сделать себе харакири? Но если люди Кэт следят

за мной, то они могут этому воспрепятствовать, или, в крайнем случае,

поднимут тревогу, и врачи снова спасут мне жизнь. Из ядов, которые я знал,

мгновенно действовал цианистый калий, но где его взять? Броситься с высоты

вниз головой? Но ведь были уже случаи, когда люди падали и оставались живы.

Становились после этого уродами, калеками, инвалидами, но живы! Убить себя

электрическим током? Но и тут может быть осечка, для каждого своя

смертельная доза, интересно, какая она у меня? Я где-то читал, что

некоторых преступников даже электрический стул убивает не сразу…

Это наводило меня на страшные мысли. А вдруг?! А вдруг смерти нет, вдруг

все мы рождаемся бессмертными, но не знаем об этом?! Мир субъективен и

многослоен. Быть может тогда, в первый раз, в том мире, мне удалось

покончить с собой, и мое сознание, покинув его, переместилось в мир иной,

параллельный, где до этого существовал мой двойник, мое телесное подобие, в

точности копировавшее все мои деяния? Быть может у каждого из нас единична,

неповторима, подлинна лишь душа, а тело множественно и ничего не значит?

Разрушив одно, душа переселяется в другое? Может, это уже было не раз и не

два, и все это будет происходить до бесконечности? Сколько было в моей

жизни случаев, когда я мог погибнуть, но тем не менее оставался цел. В

детстве я чуть не утонул, но не утонул же, меня спасли. В студенческие

годы, когда на безлюдной улице я заступился за девушку, четверо озверелых

подонков меня чуть не убили. Но ведь не убили же, все обошлось… А если

взять последние пять лет, трудно даже вспомнить, сколько раз я ходил по

краю пропасти, неужели так  ни разу и не соскользнул?! А вдруг все это было,

вдруг я тонул, меня резали, забивали, давили, я стрелялся, сгорал в объятом

пламенем автомобиле? Что если само мироздание, как бы желая защитить меня

от самого себя, в конце концов сделает из меня калеку или упрячет в

сумасшедший дом?! А потом какой-нибудь кретин, вроде того шарлатана, что

распинался по радио, жалкое орудие судьбы, в действительности изобретет

эликсир бессмертия, или что-то наподобие… И я не смогу тогда даже умереть

естественной смертью, состарившись; что бы я ни делал, все будет оставаться

по-прежнему, как это предначертано свыше. Вдруг я обречен на вечность?!

Такие мысли, несмотря на то, что я их старался прогнать, возникали вновь и

вновь, мне становилось жутко. Хотелось только одного: поскорее со всем этим

покончить…

Прогуливаясь, я иногда заходил на вокзал, купив газету и потоптавшись

несколько минут в холле, уходил. К железнодорожным путям я не приближался,

иначе это могло навести на нежелательные для меня мысли людей, следивших за

мной. В том, что такие люди были, я уже не сомневался, Кэт не отступилась

от меня, и нельзя сказать, что это было мне противно, но это могло помешать…

Я изучил расписание поездов, время их прибытия, какие из них чаще опаздывают,

а какие наиболее пунктуальны, все должны были решать секунды. Своими частыми

посещениями вокзала я усыпил бдительность шпионивших за мной, вначале они не

среагируют, а потом… потом будет поздно. Гильотина действует безотказно…

Я выбрал воскресный вечер, в это время, как правило, народу на вокзале

больше обычного, толпа должна была стать моим союзником. Как обычно, купив

газету, я стал не спеша прохаживаться по периметру холла. Время было

рассчитано до секунд, курьерский поезд N 137 прибывал точно, только бы не

опоздал на этот раз! Все было задумано таким образом, чтобы к подходу

поезда, я как будто случайно должен оказаться у выхода на перрон, к

которому он прибывает. Дальше все зависело от быстроты моих ног… Я

нервничал, во мне все дрожало, две минуты ожидания показались вечностью.

Трудно, невыносимо трудно заставить себя степенно вышагивать, когда все в

тебе кричит: «беги!» И я не сдержался, за несколько шагов до цели, когда

напряжение достигло наивысшей точки, я, сорвавшись с места бросился к

выходу на перрон, к которому уже потянулась вереница встречающих. Мне

становилось невыносимо от мысли, что я опоздаю! Работая локтями, я влился в

поток, как только стало свободнее, я побежал; поезд приближался, его мощный

прожектор был совсем рядом, он дразнил, звал, манил, притягивал меня к себе!

В эти последние шаги я вложил всю энергию, волю, отчаянье, боль и страх,

которые только у меня были. Вслед мне что-то кричали, я не слушал, я бежал,

бежал так быстро, как только мог бежать, я задыхался, мне не хватало воздуха,

но я продолжал бежать. Меня преследовали, чьи-то руки пытались удержать,

вырвавшись, я спрыгнул на рельсы и побежал по ним. Машинист бешено сигналил,

дико скрипели тормоза… Когда поезд был уже рядом, я, собрав последние силы,

постарался упасть так, чтобы колеса перерезали меня пополам…

Вначале это казалось виденьем, позже я осознал, что это реальность… Было

тихо, очень тихо, хотя люди в белом, стоявшие подле, шевелили губами — о

чем-то говорили, но я их не слышал. Я попытался рассмотреть свое тело,

вернее, нижнюю его часть, результат удручал. Я стал короче примерно вдвое,

то место, где полагалось быть животу и ногам, было занято какими-то

громоздкими приборами с исходившей от них в мою сторону паутиной проводов,

склянками всевозможных форм на стойках с разноцветной жидкостью, которая по

прозрачным трубкам нагнеталась в остаток моего тела. Потом я вновь

посмотрел на людей. Уныло-преданная физиономия Кэт смотрелась как бы на

втором плане, что обычно было ей не свойственно. Впереди маячил небольшой

старикашка с козлиной, клинышком, бородкой и в сползающих на нос очках, прямо

как добрый доктор из сказки. И говорил в основном он. И тут все увидели,

что я открыл глаза. Дальше произошло совсем непонятное: люди, стоявшие

вокруг меня, вдруг захлопали в ладоши, и Кэт тоже захлопала, а старикашка,

подобно дирижеру симфонического оркестра после удачного концерта, счастливо

улыбаясь, в отблеске фотовспышек, стал раскланиваться…

Мне захотелось убить его, но тут я вспомнил, что смерти нет…

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *