СОПАДЛО БОЙ

Поцелуй меня мальчик-Иуда.

Когда вырасту, тоже таким буду!

(из раннего)

Город словно подвергся газовой атаке; туман, освещенный блеклым светом

фонарей, зеленовато-желтым хлором стелился по безлюдным улицам. Питер

Гам хорошо знал, что такое газовая атака и нервничал… Это всего

лишь туман, — успокаивал он себя, но помимо воли возникали спазмы в

горле и стремление уйти, убежать, скрыться от этого проклятого тумана.

Последняя война кончилась двенадцать лет назад, новая еще не началась,

но он так и не смог преодолеть тот давнишний групповой страх в образе

перекошенных ртов и раздираемых ужасом глаз. Загнанные смертью

существа изо всех сил инстинкта самосохранения борются за жизнь. Борются и

проигрывают… Сейчас это был уже не сам страх, а воспоминания о нем…

Питера Гама передернуло, когда фары автомобиля осветили скрюченное

тело, безжизненно лежащее на тротуаре, рядом с дорогой. Гам не обладал

излишней чувствительностью и, не будь тумана и той газовой атаки,

спокойно проехал бы мимо. Мало ли в городе забулдыг, перебравших

лишнего… Колеса жалобно запищали по влажному асфальту, он не мог не

остановиться, это было бы предательством по отношению к тем, кто в тот

раз проиграл. Окутанный ядовитой пеленой, человек был самим

олицетворением первой жертвы грядущей войны…

Сдерживая дыхание, Питер Гам вышел из машины и склонился над телом. На

какую-то долю секунды ему показалось, что человек мертв, и когда тот

вдруг неожиданно подмигнул, словно посылая привет с того света, Питер

Гам испытал далеко не самое приятное ощущение. Мужчина был в стельку

пьян, да и немудрено в полумраке принять мутный, зацикленный от алкоголя

взгляд за остекленевшие глаза покойника, а блаженно-хмельную

улыбку — за оскал мертвеца. Польщенный вниманием к своей жалкой

персоне, пьяница игриво промурлыкал: «Ты пришел, мой верный рыцарь,

чтоб забрать меня с собой…» и издевательски хмыкнул. У Питера Гама

возникло непреодолимое искушение пнуть ногой незадачливого пьянчужку в

бок. Что он и сделал, впрочем, довольно легко. Мужчина жалобно засопел,

и стараясь выговорить слова четко, нравоучительно заметил:

— А бить лежачего человека нехорошо.

— А надираться до такого скотского состояния хорошо? — передразнил его

Питер Гам. Досады не было, этот пьяница как бы вернул его в настоящее

время, где туман просто туман, а не ядовитое испарение хлора, а

распростертый у твоих ног человек жив и пьян…

— Счастливого времяпрепровождения, — Питер Гам сделал шаг в сторону

автомобиля.

— А я?! — с фальшивым отчаянием в голосе воскликнул мужчина.

— Тебя где-то ждут?

— Ха! За кого вы меня принимаете? Я джентльмен, а не бродяга. Отель

«Ритц», четвертый этаж, номер двести пять. Двухкомнатный люкс, — важно

добавил пьяница. Мысль о том, что он занимает двухкомнатный люкс,

сильно возвышала его в собственных глазах.

Скорее всего он говорил правду; несмотря на незавидное положение,

одет мужчина был вполне прилично, хотя и с вульгарной претензией на

некую сельскую экстравагантность. Провинциальный щеголь, дорвавшийся

до соблазнов большого города и заблудившийся в пучине его вертепов.

— Черт с тобой, садись, тебе повезло, что я еду в ту сторону.

Питер Гам и пальцем не пошевелил, чтобы помочь ему подняться, он

недолюбливал приезжих гуляк с тугими кошельками, для которых город

представлял собой нескончаемую улицу удовольствий, где по одну сторону

располагались питейные заведения, а на другой — следовали бесконечной

чередой, один за другим, публичные дома. Питер Гам вырос в этом городе и знал

истинную цену всем этим манящим прелестям, а потому брезгливо презирал

непомерную жадность подобных любителей «развлечься».

Кряхтя и бормоча под нос проклятия, мужчина медленно привстал, сначала

на четвереньки, а затем и на две задние конечности, проделав таким

образом за минуту эволюционный путь от обезьяны до первобытного

человека, дальнейшее его развитие на этом замедлилось. Стукнувшись в

конце пути о дверной проем, человек пьяный, плюхнувшись на сиденье, с

облегчением фыркнул. Жизнь ему нравилась. Он был доволен всем

и, в первую очередь, собой; вследствие этого обладал пороком, свойственным

довольным людям — болтливостью. Причем, чем дольше он говорил, тем более

связанней становилась его речь и изысканней язык. Из него получился бы

неплохой актер второго плана, пей он поменьше и не страдай наследственной

склонностью к шизофрении…

— Вот решил немного развеяться и, представь себе, нисколько об этом

не жалею… А эти скоты проезжают мимо, как будто я не человек, а

мешок с дерьмом. Миром правит эгоизм, каждый думает только о своей

шкуре, а на других чихать! Мешок с дерьмом, — смакуя повторил мужчина.

— Ты человек! Боишься смерти? Ерунда все это, закон подлости, тот, кто

боится, обязательно умирает, а тот, кто плюет ей в рожу — живет! Что,

что, а это я знаю наверняка… Черти полосатые, вот вам, а не мою

душу! — он сделал непристойный жест и счастливо засмеялся, словно

радуясь, что перехитрил судьбу, которая уготовила ему двухкомнатный

люкс в престижном отеле, вместо положенной тюремной камеры.

Питер Гам старался не обращать внимания, что болтает этот пьяный

идиот. Туман становился плотнее и вести машину по узким улочкам

старого города было нелегко. Он всегда боялся смерти, страх помогал

ему выжить и тогда, на войне, и позже… Вдвойне обидно умирать

теперь, когда все трудности и лишения позади, а будущее сулит покой и

благоденствие. Лина… Наконец-то, после стольких лет отчаянной борьбы,

фортуна улыбнулась ему. Впрочем, Питер Гам не признавал судьбу, он

твердо веровал, что каждый достоен того, чего он достиг. Судьбы нет,

есть только стечение обстоятельств — благоприятных и скверных. А если

уж тебе в руки пришла козырная карта, надо быть последним глупцом,

чтобы не воспользоваться ею. Старый чистоплюй что-то подозревает и

явно испытывает к нему антипатию, но ничего не смог поделать против

молодого напора единственной дочери, помноженного на холодный расчет

будущего зятя. Он вынужден был согласиться…

Питер Гам, высокий статный мужчина с пронзительными серыми глазами,

всегда чисто выбрит и со вкусом одет, мог быть, когда это требовалось,

внимательным и обходительным. Он нравился женщинам и знал это…

— Что есть наша жизнь, — продолжал разглагольствовать выпивоха с

категоричностью дурака, открывшего общую истину, — жизнь есть ожидание

смерти, а смерть логичное завершение жизни. В силу животного естества,

каждая тварь стремится продлить жизнь и отсрочить смерть. А что

получается в результате? А ни хрена в результате не получается! Люди,

как вы глупы! Неужели так трудно понять, что не стоит дожидаться того

момента, когда натянутая струна лопнет! Жизнь — это дорога в никуда,

так стоит ли по ней шагать, ведь ясней ясного, что благоразумней

свернуть в сторону и тем самым замкнуть круг! Жизнь — смерть — жизнь

— смерть — жизнь! Умереть для того, чтобы возродиться вновь — вот

высшее предначертание! Но куда уж до этого ничтожествам, вцепившимся в

свои жалкие телеса. Надо иметь большую смелость, чтобы познать радость

свободного падения. Ах, какое наслаждение при этом испытываешь! Какое

упоение с презрением бросить к ногам создателя то, что он тебе даровал

— жизнь! Человек гордый не нуждается в подачках, он сам забирает то,

что по праву принадлежит ему. Природа не терпит пустоты, лишившись

малой части, ты получаешь все… Радость свободного падения… — мужчина

перешел на доверительный шепот. — Ты не подумай, что я сразу

все понял, нет, для этого мне пришлось испить множество страданий и

разочарований. Боже! Какой я был дурак, как я цеплялся за свою

никчемную жизнь, как я тужился удержаться на поверхности… Все было

напрасно. И тогда я решил попробовать радость свободного падения, это

был акт отчаянья, я не подозревал о том, что меня ждет. О, даже сейчас

испытываю дрожь, когда вспоминаю то мгновение. Представь себе, ты

смирился, приготовился войти в небытие, а попадаешь в вечность! Душа,

сбросив телесную оболочку без ведома властителя, больше ему не

подвластна. Она свободна и сама способна повелевать другими душами,

тело больше не имеет значения, плоть любого человека становится ее

плотью. Она порабощает прежнюю душу силой свободного падения и

управляет ею по своему усмотрению… Вот так, приятель, я вовсе и не

деревенский простофиля, за которого ты меня принимаешь; даже понятия

не имею, как зовут этого человека. У него оказалась такая хлипкая

душонка, что завидев меня забилась от страха в задницу и ничего кроме

как двухкомнатного люкса в отеле «Ритц» больше выговорить не может. Ее

заклинило на этом! Эй, дура! Да не бойся ты, как имя этого увальня?

Э-э-э, гореть тебе в вечном аду! Не помнит. Терпеть не могу буржуа,

просто напиться захотелось, а так никогда бы не вселился в это

убожество. У меня, приятель, есть выбор… монархи и верховные жрецы,

правители стран и народов, кумиры толпы. А как неописуемо прекрасна

женская оболочка! Когда я в первый раз принял ее, это было как

наваждение. Целый месяц провел я в теле портовой проститутки, мой

сутенер был на седьмом небе от счастья, еще бы, женская привлекательность,

управляемая страстным мужским интеллектом. Это уже сверхприбыль. Не знаю, что

стало с бедной девкой, когда я покинул ее бренное тело; наверное, сутенер не

выдержал потрясения и придушил несчастную потаскушку. Жаль, смачная была

бабенка, хотя и не ее в этом заслуга, — паскудно хохотнув, ненормальный с

вожделением посмотрел на Питера Гама.

Это было последней каплей… Питер Гам ощутил непреодолимое отвращение; не в

меру болтливый подонок действовал ему на нервы. Затормозив на середине

эстакады, он в упор посмотрел на пьяницу ледяным, тяжелым взглядом и тихим,

вкрадчивым голосом, не предвещающим ничего хорошего, сказал:

— Выметайся.

— Вот еще! И не подумаю, — развязно заявил тот, явно не желая

воспринимать реальность, и состроил обезьянью гримасу.

— Тем хуже для тебя…

Молча обойдя машину, Питер Гам распахнул дверь и, схватив наглеца

за шиворот, выдернул из автомобиля. Пьяница слабо сопротивлялся,

вцепившись в пиджак, но это мало чем помогло; дав волю раздражению,

Питер Гам свободной левой рукой хлестко влепил зуботычину.

Незадачливый пассажир отлетел в сторону.

Когда Питер Гам вновь садился за руль, пьяница встал и, благоразумно

соблюдая дистанцию, на удивление трезвым голосом зло прошипел:

— Эй, приятель! Мы так и не познакомились. Зови меня Сопадло Бой…

— Я не ошибся в тебе, недоношенный ублюдок, — процедил сквозь зубы

Питер Гам и резко отпустил сцепление. Автомобиль рвануло…

Не доверяя звонку, в дверь напористо постучали. С трудом продрав

глаза, Питер Гам посмотрел на часы. Без двадцати минут шесть. Кого

черт принес в такую рань? Может, люди Хрюнди? Мерзавец за версту

чувствует добычу, ведь договорились: деньги после свадьбы. Решил

воспользоваться случаем и увеличить проценты? Жирная свинья!

Накинув халат, Питер лениво приблизился к двери.

— Кто там?

— Откройте, полиция!

— Кто?! — Питер Гам меньше всего ожидал услышать подобный ответ. В

последнее время он был вполне законопослушен, разве что всплыло

какое-нибудь старое дело? В такой ранний час полиция по пустякам

тревожить не станет. А полиция ли это? Не снимая цепочки, Питер Гам

осторожно приоткрыл дверь. Дьявол! И вправду полиция, целая куча

легавых! Что они могли раскопать?!

Решительно распахнув дверь, в квартиру ввалились четверо: трое в форме

и один в штатском.

— Инспектор Паф, — отрекомендовался тот, что был в штатском. — Питер Гам?

Вот ордер на обыск. Приступайте, — кивнул он людям в форме. — Внизу ваша

машина?

— Да. А в чем собственно дело?

— Ключи сюда. Вы спрашиваете в чем дело? Мне тоже это не терпится

узнать, — кроличьи глаза инспектора заискрили непритворной радостью,

словно он только что сожрал удава, — сейчас мы это выясним. Где вы

были этой ночью?

— Спал и видел сны, — Питер Гам лихорадочно тужился понять, куда

клонит инспектор. Вечер он провел с Линой, потом отвез ее домой, а

после этого встретился с Хрюнди. Их беседу нельзя назвать милой, но

кому до этого какое дело…

— Значит вы спали, а мы вас разбудили… Ах, как не кстати, — елейным

голоском посочувствовал инспектор Паф. — А там, во сне, вы случайно

никого не укокошили?

— Что?! Послушайте, инспектор Паф, вам не кажется, что вы ошиблись

адресом? Я никому не позволю огульно обвинять себя, — Питер Гам

совершенно ничего не понимал. Инспектор своими туманными намеками

начинал злить его. Малосимпатичная личность, этот тщедушный инспектор…

— Это мы еще посмотрим, насколько они огульны… Так где вы были этой ночью?

— Я не намерен отвечать на ваши вопросы.

— Как вам угодно. Подождем результатов обыска. Кстати, случайно не в этом ли

пиджачке вы спали, когда смотрели свои сны? Пуговки-то одной не хватает, а у

меня, представьте, есть совершенно подобная. Вот! Угадайте, где я ее нашел?

Питера Гама подмывало просто и популярно объяснить инспектору, в каком

неприглядном месте нашел он эту пуговицу, но сдержался. Вспомнив про

пьяницу, почувствовал недоброе. Что могло случиться с этим проклятым

гомиком? Он врезал ему по зубам, но ведь не убил же, тот потом вскочил

и тявкал в ответ. Но что-то все-таки стряслось, неспроста этот

трухлявый гаденыш инспектор крутит хвостом.

Питер Гам молча курил сигарету, неодобрительно наблюдая за людьми,

роющимися в его вещах. В квартиру вошел возбужденный сержант-полицейский и

протянул инспектору внушительных размеров бумажник из крокодильей кожи и

карманные часы с массивной золотой цепью.

— Обнаружено в машине, в кармане за сиденьем водителя.

Инспектор Паф не спеша осмотрел часы, потом развернул бумажник, и в его

кроличьих глазах отразился съеденный удав…

— Вам знакомы эти предметы?

— В первый раз вижу.

— Странно… А этого человека вы припоминаете? — инспектор вынул из

бумажника удостоверение личности с фотографией. Питер Гам узнал

недавнего безумца…

— Узнал, — самодовольно констатировал инспектор и сухим официальным

тоном отчеканил, — Питер Гам, по обвинению в преднамеренном убийстве

именем закона вы арестованы, — и сощурив кроличьи глазки, уже от себя

добавил, — ты по уши в дерьме, подонок!

Инспектор Паф не любил красивых мужчин, а Питер Гам был красив…

Через неделю после ареста Питер Гам в сопровождении краснорожего

конвоира понуро выходил из комнаты N 113, что расположена на шестом

этаже северного крыла дома полиции. Причин для оптимизма не было.

Мерзкий кролик инспектор Паф сделал все возможное, чтобы суд отправил

обвиняемого на эшафот. Ему не откажешь в старательности, этому

инспектору Пафу, старый ищейка каким-то образом разузнал про долг

Хрюнди, и, опасаясь за свою шкуру, жирный боров дал показания. А это

уже мотив, мотив для убийства, которого он, Питер Гам, не совершал!

Теперь попробуй докажи, все против него! Инспектор выдвинул стройную

версию преступления, и хитро подогнал под нее все улики. Впрочем, не

надо иметь семь пядей во лбу, чтобы не прийти к столь простому

решению. Истина не то, что соответствует действительности, а то, что

выглядит наиболее правдоподобно. По крайней мере, для тупоголовых

присяжных. Еще бы! Некий смазливый негодяй с темным прошлым,

запутавшийся в долгах, туманной ночью находит на дороге доверчивого

провинциала с бумажником, набитым наличностью. Чем не способ

поправить пошатнувшиеся финансы перед свадьбой с богатой наследницей!

Ограбив несчастного (не побрезговал даже часами!), злодей безжалостно

избавляется от жертвы, сбрасывая ее с эстакады, и спокойно

отправляется домой спать, не удосужившись даже спрятать подальше часы

и бумажник. Он уверен в своей безнаказанности, наглый и дерзкий

мерзавец! Но ничто не проходит незамеченным, а потому доблестная

полиция, во главе с бравым инспектором Пафом, находит неопровержимые

доказательства его вины. На месте преступления, у перил эстакады,

обнаружена платежная квитанция на имя обвиняемого, а там, внизу,

убитый Хари Матов (отец троих несовершеннолетних детей!)

сжимает в окоченевших пальцах пуговицу, оторванную во время борьбы с

пиджака убийцы. Злодей полностью изобличен, обыск на его квартире лишь

подтверждает состав преступления. Да здравствует правосудие, гром и

молнии на голову подлеца, осмелившегося покуситься на устои общества!

Только подумайте, почтенные дамы и господа, еще немного и этот человек

затесался бы в наш круг! Нет уж, дудки, его место на эшафоте!

Приблизительно таким образом построит свою обвинительную речь

прокурор. Вариант беспроигрышный, пожилые матроны в первых рядах

снизойдут на визг от праведного гнева… Питер Гам сплюнул, жить не

хотелось…

Механик возился с лифтом. Краснорожий конвоир задумался: по инструкции

не полагалось вести в одиночку заключенного по лестнице, но допрос

затянулся, и его смена окончилась почти час назад. Ждать не хотелось…

Он критично оглядел закованного в наручники «клиента». Опыт

подсказывал, что подобные молодчики не бросаются очертя голову в

лестничный проем. Такие держатся до последнего…

Машинально Питер Гам отсчитывал ступеньки… Когда он дошел до цифры

тридцать четыре, им овладела тупая, безысходная пустота. Спуск был

символичен, ему только тридцать четыре года, он пережил нищету убогого

детства, ужасы войны, послевоенную разруху… Жизнь распорядилась так,

что он всегда был вынужден бороться, ничто ему не доставалось просто

так, бесплатно. Но он никогда не жаловался на судьбу, неудачи закаляли

его. Шаг за шагом, с упрямой настойчивостью отвоевывал он свое право

жить достойно в этом мире. И вот, когда в долгом лабиринте невзгод

замаячил просвет, все рухнуло! Он проиграл, безнадежно проиграл, еще

тогда, в той газовой атаке, когда думал, что выиграл. Поражение длиной

в двенадцать лет… Лина передала через адвоката слезливое письмо; она

думает, что он действительно совершил это, и, конечно, из любви к ней!

Сентиментальная дура! Адвокат тоже хорош, посоветовал во всем

признаться и покаяться, намекнув, что тогда можно будет рассчитывать

на пожизненное заключение. Признаться в чем?! Никто всерьез не

принимает его доводы, что этот ненормальный ублюдок сам покончил с

собой… Когда он изложил адвокату свои мысли на этот счет, тот сухо

заметил, что в таком случае, кроме как психиатрической экспертизы

больше сделать для него ничего существенного не сможет. Ничтожество!

Психиатр нужен не ему, Питеру Гаму, а тому… Это же очевидно, он был

сумасшедший! Действительно, влип по самые уши, кто теперь поверит, что

Хари Матов, добропорядочный буржуа и отец счастливого семейства, решил

вдруг ни с того ни с сего предъявить счет жизни. Чудес не бывает, все

кончено…

Конвоир шумно пыхтел в ухо. Питер Гам вдруг почувствовал усталость и

необъяснимую злость, злость на себя за то нелепое положение, в котором

оказался, на людей, укоренившихся в этой нелепости и всеми силами

старающихся убедить в этом его. Даже Лина, и та поверила…

Спускаться далее вниз не имело смысла, ему уже никогда не суждено

вновь подняться наверх. Площадка первого этажа с высоты казалась

нереальной, словно нарисованной… если сделать стремительный бросок,

краснорожий увалень не успеет среагировать, а успеет, тем хуже, тогда

он увлечет его за собой. Тот безумец, кажется, что-то бубнил о радости

свободного падения?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *